Глава 15
Глава пятнадцатая
*
Лето свалилось на Балмору разом, как здесь всё: вчера с гор тянуло сыростью, а сегодня город уже плавился, Одай обмелел до серых камней, и над Рабочим кварталом стояло знойное марево пополам с запахом дублёной кожи. Война тоже будто разомлела: КТ давила, наши огрызались, раз в неделю кого-нибудь били, раз в две — резали, и город к этому привык, как привыкают к дурной погоде. Страшно сказать — привык и я.
Кассия пришла ко мне сама. Средь бела дня, в очереди больных.
Я не узнал её, пока не наклонился: согнутая пополам женщина в линялом платке, из тех тёток с нижних мостков, у которых к сорока годам спина забывает, как разгибаться. Она и голос сменила — сиплый, простонародный:
— Спина, лекарь. Так и стреляет, так и стреляет…
— Проходи за занавеску, серэ, — сказал я ровно, а у самого в висках застучало. Если она пришла вот так, через дверь, наплевав на собственное «залечь», — значит, новость не терпела ни тайников, ни условных криков.
За занавеской она разогнулась, и лицо у неё было спокойное и нехорошее.
— Слушай и не перебивай, времени — сколько лечат спину. Лодочник жив, ушёл на юг сам, старый лис почуял раньше всех. Это хорошая новость, и она последняя. — Она говорила тихо, скоро, без единого лишнего слова. — Дальше плохие. Каммона Тонг перестала искать наводчика. Им больше не нужен настоящий — им нужен удобный. Решение принято за рекой, наверху: броды повесят на «Южную стену». Целиком. Гильдия навела, гильдия увела, гильдия ответит. Понимаешь, что это значит? Не поединки и не предупреждения. Дрен дал Вуналу право решить вопрос — весь вопрос. Как соберут «доказательства» — а такие доказательства собирают быстро, — сюда придут не спрашивать.
— Сколько времени?
— Недели. Может, меньше. — Она посмотрела мне в глаза. — Теперь про тебя. Лампы выведут тебя на север. Тебя и детёныша. Тропа есть, люди есть, хоть завтра. Ты своё сделал, травник, никто не обязан дважды.
Вот оно. Выход. Настоящий, живой выход — из петли, из города, из всего. Мне даже не пришлось его искать: его принесли мне за занавеску, вместе с сиплым голосом и линялым платком.
— Нет, — сказал я.
— Подумай.
— Я подумал. — Я и правда думал — все те два вздоха, что длилось молчание. — Я уже один раз выжил вместо своих. Второй раз я не переживу.
Кассия не стала спорить — она вообще не тратила слов на то, что уже решено. Только кивнула, словно поставила отметку в невидимом списке, и сказала под конец, снова сгибаясь в тётку со спиной:
— Тогда последнее. Скажи своему старику. Не про себя, коли духу нет, — про сроки. Что буря идёт и когда. Пусть уводит людей, прячет добро, готовит выходы — что хочет. Предупреждённая гильдия — это уцелевшие. А тайну свою можешь унести хоть в могилу, если она тебе так дорога. — У самой занавески она обернулась. — Связь теперь через торговку рыбой у нижних мостков, синий платок. Жетон тот же. Спину, кстати, и впрямь полечи кому-нибудь: у тебя очередь.
И ушла — согнутая, шаркающая, неотличимая. Я остался с полной сумой трав и с самым простым и самым невозможным советом из всех, что мне давали в жизни.
Вечером Шааш подсел ко мне с кружкой и долго молчал, что само по себе было дурным знаком.
— Тётка утром приходила, — сказал он наконец. — Со спиной.
— Приходила.
— Шааш её потом видал за углом. Спина у неё, травник, прошла удивительно быстро. Шагала, как легионер.
— Бывает, — сказал я. — Хороший лекарь.
— Лучший, — согласился Шааш и отпил. — Ну-ну.
И всё. Ни вопроса, ни упрёка. Только уходя, он оставил свою кружку недопитой — а этого за ним не водилось отродясь.
Полуправду я, как человек основательный, решил сперва испытать на живом человеке. Выбрал Дралору — она была вся из недоверия, и если б моя сорока пролетела мимо неё, то пролетела бы мимо любого.
— Слышал на пристани, — сказал я ей как бы между делом, подавая точильный камень. — Люди шепчут, Каммона Тонг большое готовит. На нас.
Дралора даже ножа не опустила.
— Они всегда готовят. Пятнадцать лет готовят. — Она смерила меня взглядом. — Ты мне вот что скажи, травник: кто шепнул, когда готовят и куда ударят. Это — новость. А «большое готовят» — это у нас каждая базарная тётка знает. Понял разницу?
Я понял. Понял так хорошо, что похолодел: полуправда не работала. Чтобы Восен поверил и начал готовиться всерьёз, нужны были сроки, имя, рука — та самая конкретика, у которой из-за плеча выглядывал я сам. Вся моя умная конструкция рассыпалась от одного дралорьего «кто шепнул».
— То-то, — сказала Дралора, возвращаясь к ножу. — Меньше слушай пристань. Там врут даже чайки.
Вечером я смотрел на них через стол и считал. Опять считал — это уже сделалось моей второй работой.
Дралора чинила чужой замок, зажав его в коленях, и по обыкновению ругала на чём свет и замок, и того, кто его делал, и того, кто сломал. Пелли учил котёнка ходить по половице, как по карнизу, — оба валились и начинали заново. Восен дремал над остывшим чаем, и во сне лицо у него было старое-старое, без всякой хитринки. Хабаси за стойкой считала выручку. Обычный вечер обычного дома, который через несколько недель придут резать — и который об этом не знает.
А я знал. Знал сроки, знал имя, знал, чья рука. И молчал, потому что за первым же словом — «готовьтесь, идут» — неминуемо следовало второе: «откуда знаешь?» — а за ним разматывался весь клубок: броды, Лампы, плантация, Вунал, и в самом конце клубка сидел я, человек, из-за которого всё это и катится на их дом.
Есть ложь, которая убивает медленно, и правда, которая убивает сразу. Я сидел за столом и выбирал между ними, как выбирают яд.
А жизнь тем временем шла и не спрашивала. Жара давила, и мы всей семьёй воевали с котёнком за его же шкуру: маленький линял, чесался и наотрез отказывался мыться. Загнать его в лохань было делом на четверых: Пелли держал, Дралора лила, я намыливал, Шааш стоял в стороне и давал советы, за что был мокр больше всех нас. Котёнок орал так, будто с него снимают шкуру заживо, а через час, вылизанный и пушистый, разваливался на прохладном полу с видом мученика, простившего своих палачей, — и весь дом ходил вокруг него на цыпочках, виноватый и умилённый.
Вот это всё я и должен был уберечь. Эту лохань, этот ор, этих четверых мокрых людей, смеющихся посреди войны. Никакой другой родины у меня больше не было.
Кассия была права: можно сказать половину. Слышал, мол, на пристани, шепнули на ухо, сорока принесла — квартал полон ушей, поверят. Спасти всех и не выдать себя. Умное, чистое решение. Я вертел его так и сяк — и понимал, чем оно мне не нравится: тем, что оно опять было молчанием, только в новой одёжке. Полуправда — та же клетка, просто с окошком.
Сказать я решился на третий день. Подкараулил час, когда Восен сидел один, подошёл, сел напротив, набрал воздуху —
— Погоди, травник, — сказал Восен, не поднимая глаз. — Ты по делу, вижу. И я по делу. Стариково дело короче, дай ему первому.
Он отодвинул кружку. Поглядел на меня — ясно, трезво, без всяких снов.
— Худо будет скоро, — сказал он просто. — Не спрашивай, откуда чую: я в этом городе сорок лет, у меня чутьё вместо костей. Большое худо, не как раньше. Так вот. — Он накрыл мою руку своей, сухой и лёгкой, как лист. — Если меня не станет — или хуже, если я стану... не я, — уводи маленького и Пелли. Сразу, не оглядываясь, не геройствуя. Шааш знает выходы, ты знаешь дороги. Обещай.
— Восен…
— Обещай, травник. Остальные — взрослые, злые, выкрутятся. А эти двое — мои. Были мои. — Он усмехнулся косо. — Будут твои.
— Что значит — «стану не я»? — спросил я тихо.
Старик долго молчал. Потом сказал — буднично, как о погоде, и от этой будничности у меня похолодела спина:
— Сны мои, травник, перестали быть снами. Он теперь зовёт меня и днём. По имени. Голос ласковый — как у матери, я её, веришь, шестьдесят лет не слышал, а тут вспомнил. И знаешь, что страшно? Не то, что зовёт. А то, что мне всё меньше хочется отвечать «нет». — Он поднял на меня глаза. — Ты лекарь. Ты поймёшь раньше других, когда я кончусь. Не жалей меня тогда. Это будет уже не я.
Мы сидели в пустом гулком клубе, два человека, каждый со своей бедой на языке. И я — вы уже догадались — своей так и не сказал. Слушал его, держал его лёгкую руку, обещал всё, что он просил. Момент был его, не мой; вклиниться со своим «а теперь про меня» я не сумел. Так я себе это объяснил. Объяснения у меня всегда были наготове, целая аптека объяснений.
— Скажу завтра, — пообещал я себе, поднимаясь по лестнице. — Про сроки. Полуправду. Завтра.
У «завтра», как выяснилось, были на наш счёт свои планы.