Глава 9
Глава девятая
*
После похорон Серэна Восен отослал нас с Шаашем из города.
— Поостынь тут пока, — сказал он. — После такого Каммона Тонг будет глядеть на каждого нашего особо ласково. А мне как раз надо, чтоб кто-то сходил на Горький берег, в Хла Оад, к одному моему старому должнику — забрать, что он мне годами не отдаёт. Возьми травника. При лекаре оно спокойнее.
Я не возражал. Уехать из Балморы, где ещё пахло Серэновой смертью и где за каждой стойкой мне мерещился ленивый голос, было почти облегчением. К тому же в кармане у меня лежал гладкий деревянный жетон Кассии, и я знал, что Хла Оад — это вниз по реке, к морю, туда, где проходят те самые южные караваны. Я сказал себе, что просто послушаю. Ничего больше. Просто послушаю — а там видно будет.
Так всегда и начинается то, чего потом не расхлебать.
Вниз по Одаю нас вёз молчаливый данмер-контрабандист на плоскодонке, гружённой бочками, о содержимом которых нас не просили спрашивать. За всю дорогу он обронил слов десять, и добрая половина была «не свешивайся».
Река уводила нас ниже и южнее, и Морровинд менялся на глазах. Каменистый пепельный Западный край сменялся чем-то совсем иным: земля делалась мокрой и мягкой, по берегам поднимались бледные деревья-грибы выше дома, в воздухе висел тёплый гнилой туман, и пахло уже не пеплом, а тиной, солью и цветущим тленом. Это и был Горький берег — болотный, лихорадочный край на юго-западе острова, куда Империя почти не совала носа и где оттого привольно жилось всем, кому от Империи было что прятать. В мутной воде у бортов нет-нет да мелькала длинная серебристая тень. «Не свешивайся», — в третий раз сказал лодочник, и я перестал свешиваться.
Часа через два лодочник вдруг сушил вёсла и ткнул носом плоскодонки в топкий берег.
— Дальше сами, — буркнул он. — Мне вон туда, в протоку, и вам того знать незачем. До Хла Оад берегом недалече, тропа сама выведет. — И, ссадив нас на зыбкую землю, растворился в тумане вместе со своими бочками так быстро, будто его и не было.
Идти оказалось недалеко, но мерзко. Тропа вилась по самой кромке болота, среди бледных деревьев-грибов и ржавых луж; под ногами чавкало, в лицо лезла мошка величиной с ноготь, а где-то в тумане то крякало, то всхлипывало невидимое и, судя по голосу, не доброе. Морровинд щедр на места, где не хочется задерживаться, и Горький берег был, пожалуй, лучшим из них.
А потом небо опрокинулось. Дождь тут не идёт — он рушится разом, тёплый и плотный, как из перевёрнутого чана. Мы вымокли в три счёта и заозирались, ища, где переждать. Вот тогда Шааш и приметил у тропы вход.
Это была не чёрная дыра в скале. Это было сооружение: низкий каменный купол, вросший в склон холма, с обтёсанными — когда-то узорными, а теперь заплывшими мхом — плитами по краю и тяжёлой деревянной дверью, потемневшей от сырости. По бокам в ржавых держателях торчали два факела: один давно мёртвый, другой ещё чадил, оплывая под дождём. Кто-то приходил сюда, и не так давно.
— Сухо, — обрадовался Шааш, ныряя под навес купола, прочь от ливня. — Переждём.
— Что это за место? — спросил я, разглядывая узор на плитах. Что-то в нём было торжественное и неуютное, отчего хотелось говорить тише. — На жильё не похоже.
— Да святилище какое-нибудь старое, — отозвался Шааш чуть быстрее, чем следовало, и чуть беспечнее, чем верилось. — Мало ли их тут раскидано. — Он уже толкал дверь; та подалась с долгим деревянным стоном, дохнув изнутри сухим холодом. — Главное — сухо. Не стой под дождём, травник.
Я не знал тогда, как выглядят данмерские родовые гробницы. Я был чужак: навидался в Морровинде сальтриса, пепла и плети — но ещё не видел, как этот народ хоронит своих. Шааш — видел. Шааш знал. Просто Шааш мне не сказал.
За дверью был сухой каменный притвор, и мы привалились к стене, отжимая воду из рукавов. Я бы так и просидел до конца дождя. Но Шаашу не сиделось: впереди, за низкой аркой, темнел ход вглубь холма, и кот, посветив туда краденой свечкой, уже тянул нос — как тянет его всякая кошка к тому, что её совершенно не касается.
— Гляну одним глазком, — сказал он. — Ты сиди.
— Шааш. Не лезь.
— Шааш только глянет.
И сгинул за аркой. Я остался один в холодном притворе — считал до ста, злился и говорил себе, что взрослый человек не пойдёт за котом в чёрную нору лишь потому, что коту приспичило. А потом ход проглотил и свет, и звук, и стало слишком тихо. И выяснилось, что есть вещь, которой я не умею совсем, — оставлять людей в темноте. Однажды я уже оставил, не по своей воле, целый дом, полный тех, кого любил. Второй раз так не смог. Я выругался — кажется, впервые за всю эту историю — и пошёл следом.
Ход вывел в низкую сводчатую палату, и тут пахло сухой пылью и старостью. Шааш ждал меня за поворотом, подняв свечку, и при её свете я наконец разглядел, куда нас занесло, — и мне сделалось нехорошо.
Это была не нора контрабандиста. Это была гробница.
Маленькая, старая, данмерская — из тех родовых склепов, что разбросаны по всему острову, как у нас в Хай Роке часовни. Вдоль стен в нишах темнели иссохшие свёртки — предки, спелёнатые и уложенные спать на века. Перед ними стояли блюдца с истлевшими подношениями, оплывшие свечи, костяные обереги. Данмеры чтут своих мёртвых больше, чем живых соседей; я знал это с первого утра на плантации, с Голвенова узелка у двери. И вот мы стояли посреди чужих святых мертвецов — двое чужаков с краденой свечкой.
— Ты знал, — сказал я. Не спросил — сказал. — Ещё снаружи знал, что это. И «святилище» твоё — чтобы я зашёл.
Шааш и ухом не повёл — только улыбнулся виновато, по-кошачьи, не отрываясь от окованного сундука в дальнем углу, над замком которого уже колдовал.
— Знал, — не стал спорить он. — А сказал бы — ты б не зашёл и мок бы снаружи из гордости. — Замка он не оставлял. — Это, травник, могила с приданым. Данмеры кладут мёртвому золота, чтоб тот не скучал. А мёртвый, уж поверь Шаашу, не считает. Нам же за нашу скверную весну причитается хоть капля удачи.
Замок щёлкнул. В сундуке тускло блеснуло: горсть старых дрейков незнакомой чеканки, потемневший до черноты серебряный кубок, пара колец — да короткий клинок в костяных ножнах, чёрный, без единого блика, и тяжёлый не по росту: я взял его в руку и удивился, как маленькая вещь может весить столько. На пятке клинка стояло клеймо — знак, каких я не знал. Немного — но для нас целое состояние. Шааш ссыпал всё в мешок с видом кота, добравшегося до сметаны, а я стоял, чувствовал спиной взгляды спелёнатых предков, и мне отчаянно хотелось извиниться перед ними вслух. Я не извинился. Я просто очень хотел уйти.
— Всё, — сказал Шааш, затягивая мешок. — Видишь, травник? И никаких чудищ. Ты, как всегда, боялся зря.
Зря, ага.
Холод я почувствовал раньше, чем увидел свет. Не сквозняк — другой холод, изнутри, какой сводит зубы от чужого взгляда. Свечка съёжилась до синей точки. А над дальней нишей, разворачиваясь прямо из воздуха, поднялось бледное сияние — смутная человеческая фигура, сотканная из тумана и старого гнева, с провалами вместо глаз, в которых тлела холодная синяя злость.
Дух предка. Страж этой могилы, разбуженный тем, что чужаки тронули его золото.
Я не знаю, как поступают в таких случаях герои. Я не герой. Я знаю, как поступили мы: заорали — оба, в два голоса, нестройно и от всей души — и кинулись вон. Свечка погасла. Мы неслись в кромешной темноте на серый просвет входа, спотыкаясь о собственные ноги и о чужие подношения, а за спиной нарастал тонкий ноющий вой, от которого волосы вставали дыбом и хотелось лечь и сдаться. Шааш на бегу чуть не выронил мешок — прижал его к груди обеими лапами; я сгрёб кота за шкирку и поволок к двери, и мы вывалились под тёплый ливень, прочь, прочь от проклятого порога, и бежали по тропе, пока не выдохлись и не сообразили, что нас никто не догоняет.
— Бог, — выдохнул наконец Шааш, согнувшись и упираясь лапами в колени, прижимая к груди мешок. — Чужой. Сердитый. Очень.
Дух за нами не погнался — они, я после узнал, привязаны к своим могилам и за порог не ходят. Но того воя я не забуду. Мы сидели прямо на мокрой коряге у тропы, трясущиеся, нелепые — два мелких воришки, ограбивших чьего-то деда, — и вдруг, не сговариваясь, расхохотались. Так смеются, когда обошлось. Так Шааш и смеялся всегда: потому что иначе пришлось бы выть не хуже того, в гробнице.
Позже, отсмеявшись, я заставил Шааша оставить серебряный кубок на берегу — у приметного камня, лицом к воде.
— Зачем? — искренне не понял он. — Хорошее серебро.
— Затем, — сказал я. — Дрейки да кольца сбудем — это просто металл. А кубок пусть лежит. Плата за то, что обошлось. Я не повезу в дом, где живёт ребёнок, краденое у мёртвых.
Шааш поглядел на меня странно — не насмешливо, а задумчиво — и спорить не стал. Думаю, он и сам был не рад той гробнице сильнее, чем показывал. У него ведь тоже были свои мёртвые, которых он считал по ночам.
В Хла Оад мы пришли уже в сумерках, мокрые до нитки и злые на весь свет.
Городок — если его можно так назвать — оказался горстью кривых хижин на сваях, вбитых прямо в болотную жижу, с мостками вместо улиц и вечной вонью рыбы, тины и палёной скумы. Жили тут рыбаки, контрабандисты и беглые всех мастей — те, кому даже Балмора показалась слишком людной и любопытной. Имперской стражи здесь не водилось отродясь; за порядком, если он кому-то требовался, приглядывали те же, кто его и нарушал.
Восенова должника звали Дервас — обрюзгший данмер с бегающими глазами, державший лавчонку, где торговали понемногу всем, чего нельзя купить честно. Завидев нас, он расцвёл такой радостью, что сразу стало ясно: отдавать долг он не намерен.
— Восен! Старина Восен! Как же, помню, и непременно отдам — вот только не сейчас, сейчас совсем не с руки, дела, понимаете, дела… — заворковал он, и я понял, что эту песню он поёт каждому, кого присылает Восен, и петь её может до утра.
Я уже приготовился к долгому нудному торгу. Но у Шааша были другие виды на вечер.
Кот не стал ни грозить, ни уговаривать. Он просто уселся напротив, вытряхнул на стол свои стёртые кости и предложил сыграть — на долг. Не отдаёшь так — отыграй. Глаза у Дерваса жадно блеснули: он, как все мелкие жулики, свято верил в свою удачу. К полуночи он эту удачу проводил до самого порога и помахал ей вслед. Шааш обчистил его аккурат на Восенов долг, да ещё с походом, и сгрёб дрейки с видом кота, который добрался не только до сметаны, но и до хозяйской канарейки.
— Видишь, травник, — шепнул он мне, — иногда долг проще выиграть, чем выбить. И костям радость, и рёбра целы.
Заодно у Дерваса мы сбыли и наше гробничное добро — кольца, старые дрейки да тот чёрный ножик. Откуда оно, Дервас не спросил: в Хла Оад такого не спрашивают вовсе, как в приличном доме не спрашивают, отчего у гостя свежие царапины. За кольца он дал сносно, за дрейки — по весу, а вот ножик вертел долго, скрёб ногтем клеймо, морщился: «Старьё. И тавро чьё-то — кому я его такой продам». И дал меньше всего — за бесценную, как выяснится сильно позже, вещь. Но это уже не моя история, и не мне её рассказывать. На том скучная часть нашего дела и кончилась.
А после мы сели в единственном тамошнем кабаке — переждать ночь и поутру двинуть назад. И вот тут моё «просто послушаю» меня и нашло.
За соседним столом пили двое — данмер и человек, по виду наёмники, из тех, кого нанимают стеречь груз, о котором не пишут в бумагах. И груз этот они поминали не таясь — в Хла Оад не таятся, тут все при деле, и дело у всех одно. Говорили про партию, которую поведут с юга через броды по краю болот, в обход имперских постов, к Сурану, на торг. Большую партию. Скоро — в слепую ночь. А главным надо всем — серджо из Балморы, «тот, новенький, с ленивым голосом, который старых правил не чтит».
Вунал.
Я сидел, уткнувшись в кружку, и чувствовал, как деревянный жетон Кассии жжёт мне карман сквозь всю мокрую одежду. Вот оно. Вот ради чего она дала мне этот кружок. Время, дорога, луна — всё, что нужно, чтоб перехватить караван. Всё, что нужно, чтоб спасти полсотни таких, каким был я. И всё, что нужно, чтоб окончательно влезть в войну с человеком, который может меня узнать, — и притащить эту войну в дом, где спит котёнок.
Шааш проследил мой взгляд, прислушался, всё понял — он всегда понимал быстрее, чем хотелось, — и сказал тихо, без тени улыбки:
— Не надо, травник. Знаю я это твоё лицо. Это лицо человека, который сейчас сделает глупость из тех, что красиво смотрятся на могильном камне. У нас есть дом. У нас есть маленький. Не лезь.
— Я просто послушал, — сказал я.
— Ну да, — сказал Шааш. — А я просто заглянул в пещеру.
Мы оба знали, чем кончаются такие «просто».