Пролог
Пролог
*
Про Нереварина вам расскажет кто угодно.
Как сошёл он с тюремного корабля в Сейда Нин — никто, имя забыто, лицо забыто, — и как древнее пророчество вдруг село на него, будто плащ с чужого плеча. Как поднялся он к Красной горе, говорил с богами и убивал их. Эту историю знают в каждом кабаке отсюда до Балморы, и всякий рассказчик клянётся, что видел героя своими глазами и едва ли не сам подносил ему вина.
Врут, конечно. Все до единого.
Я знаю, потому что был там. Не у Красной горы, не в чертогах богов — сбоку, на обочине, в той части истории, которую никто не записывает: где нет ни пророчеств, ни чудес, а есть грязь, долги и люди, которых никто не считал важными. Я был одним из них. И если уж кому рассказывать, как было на самом деле, снизу, — то, видно, мне.
Меня зовут Мервин. Тогда это имя не значило ничего.
В Морровинд я попал не через Сейда Нин, где честных чужаков заносят в имперские книги и выдают бумагу, что ты есть на свете. Меня высадили южнее, ночью, с борта судёнышка без имени, и к утру я уже стоял по колено в воде на сальтрисовых полях плантации Дрен — и был должен за переправу больше, чем мог отработать за три года.
Так это и устроено. Тебе обещают, что долг можно закрыть, и даже показывают как: вот поле, вот короб, вот сколько стоит твой хлеб и твоя циновка. Всё это вычитают раньше, чем ты увидишь плату, и к концу месяца ты должен чуть больше, чем в начале. Меня называли свободным. Рядом, в той же воде, гнул спину аргонианин с железом на шее, и его называли рабом. Вся разница между нами умещалась на одном листке хлаалуской бумаги да в обещании, что я могу уйти.
Я не ушёл. Идти было некуда.
Над полями всегда висел пепел — мелкий, тёплый, его приносило ветром с горы, которую данмеры боялись называть вслух. Он садился на воду, на плечи, на губы. К нему привыкали все, и я привык — ко всему, кроме запаха. Пепел пахнет горелым. А я однажды уже возвращался домой к запаху горелого.
У меня был дом. В Хай Роке, в городке, чьё имя мне больно произносить. Я разводил травы и толок их в порошки — лекарь для тех, кому настоящий не по карману. Была жена, Иветта, которая смеялась над тем, как серьёзно я отношусь к своему ремеслу. Была дочь. Сесиль. Ей было четыре, и она звала меня не отцом, а травником — так звали меня соседи, и она думала, что это и есть моё имя.
Двое здешних владык не поделили межу, или мельницу, или чью-то честь — в Хай Роке для войны хватает и меньшего. Я был в отъезде, за корой и смолой, два дня пути. Когда вернулся, городок был угольком. Говорили, всё кончилось быстро; мне это, наверное, должно было служить утешением.
Хоронить было нечего. Только запах — тёплый, въедливый, который не смыть. Я стоял посреди него и понимал одно: меня там не было. В единственный час, когда я был нужен, меня не было дома.
Дальше положено рассказывать, как я горевал и как исцелился. Рассказывать нечего. Я просто пошёл — сперва куда глаза глядят, потом на восток, потому что на восток вели дороги. Двенадцать лет я был бродячим травником: город, другой, десятый; я лечил, брал что дадут и уходил — всегда уходил раньше, чем меня начинали звать по имени. Осесть — значит обзавестись домом, дом — это те, кого любишь, а этому я больше не доверял. Так я и шёл, налегке, много лет и много земель, пока дорога не упёрлась в море. А у моря всегда найдётся судёнышко без имени, готовое свезти тебя ещё дальше, на острова, — в долг. Долгу я, помнится, даже обрадовался: он был единственным, что ещё связывало меня с живыми.
С этим я и сел на корабль. С этим приплыл туда, где небо само, каждый день, посыпает тебя пеплом.
Держало меня на плантации не железо — стен и цепей там почти не было. Держал страх. За полями приглядывали свои, местные, в перчатках хорошей нетчьей кожи, с лицами, по которым видно: эти не служат закону, они и есть закон. Каммона Тонг. Тогда я не знал ни имени, ни того, чья рука лежит на всём здешнем крае; знал только, что хозяина зовут Дрен, что он брат самого Герцога и оттого ему можно всё.
Раба, что попытался бежать, мне показали один раз. Одного раза хватило. Я опустил глаза в воду и стал тем, кем тут полагалось быть чужаку: тенью с серпом, «н'вахом», никем. Это у меня выходило лучше всего.
Так бы я и истлел в том пепле — тихо, без следа.
Если бы не кот.
Он появился недели через две после меня, и появился громко — для каджита в кабале это было то ли безумием, то ли особой храбростью, которую я тогда не умел отличить от безумия.
Звали его Шааширр. Длинно, как у всех каджитов; уже к вечеру вся артель звала его просто Шааш, и он охотно отзывался — он вообще отзывался на что угодно, лишь бы с ним заговорили. Полосатый, поджарый, с надорванным ухом и совершенно неуместной здесь привычкой улыбаться.
В первый же вечер он подсел ко мне у воды, поставил между нами две кружки мутного пойла и заговорил так, будто мы давно знакомы:
— Шааш смотрит на тебя три дня. Ты единственный здесь, кто молчит так, словно тебе есть что сказать. Это либо очень умно, либо очень печально. — Он подвинул мне кружку. — Шааш выпьет за оба.
Я не ответил. Тогда я ещё не разучился молчать.
Он не обиделся — он, кажется, и не умел. Говорил за двоих, проигрывал в кости всё, что заводилось, и проигрывал весело, будто деньги для того и придуманы, чтобы он мог красиво с ними расставаться. Смешил надсмотрщиков ровно настолько, чтобы те его не били. А по ночам тихо мурлыкал что-то под нос — будто считал. Много позже я понял, что он перебирает имена. Тех, кого знал и не уберёг. Шааш смеялся громче всех на плантации, потому что иначе пришлось бы плакать, а плакать он не умел совсем.
— У тебя ведь кто-то был, травник, — сказал он мне однажды, не спрашивая, а просто называя то, что видел. — У таких, как ты, всегда кто-то был. Вы потому так и молчите. — Он поглядел на север, на дорогу, которой нам было нельзя. — Шааш скажет одно: мёртвых не отмолчишь. Он пробовал. Их можно только пережить. А чтобы пережить — надо сперва выжить. А чтобы выжить отсюда, нужен друг с такой же дурной головой, как у тебя. Считай, повезло: Шааш как раз свободен.
Я не знал тогда, что он говорит мне всю мою будущую жизнь наперёд. Знал только, что впервые за долгое время кто-то посмотрел на меня и увидел не тень с серпом, а человека, у которого кто-то был.
Я взял кружку. Пойло было отвратительное.
— Мервин, — сказал я. Первое слово за две недели.
— Шааш знает, — ответил он и чокнулся со мной так, будто мы заключили союз против всего на свете.
Над нами тянуло пеплом — тёплым, горьким. Он садился нам на плечи, на кружки, на губы. Но в тот вечер, впервые, почти не пах горелым.