Глава 20
Глава двадцатая
*
Кассия предлагала север.
Тропа была накатанная, надёжная: те же руки, что увели Деека и Хиссву, увели бы и нас — за Балмору, за пепел, в земли, где данмерский закон о рабстве кончается и начинается что-то, отдалённо похожее на волю. Там ждали свои. Там было тихо.
Я сказал — нет. Опять нет; я, кажется, только это слово в жизни и научился говорить твёрдо.
— Север — это к твоим спасённым, — сказал я ей. — А я больше не спасатель, Кассия. Я на бродах спасал, и вон чем оно кончилось. Мне бы теперь уберечь одного — и хватит с меня подвигов.
Она поглядела на Дзарри, спавшего у меня на руках, и не стала спорить. Она вообще не спорила с решённым.
— Куда тогда?
Я не знал. Честно не знал. На запад тянуло — туда, где Хай Рок, где под давно остывшим пеплом лежит всё, от чего я бежал двенадцать с лишним лет и к чему ни разу не обернулся. Может, пора. А может, и нет — может, есть на свете места, куда не возвращаются не потому, что нельзя, а потому, что незачем: там уже никто не окликнет тебя по имени.
— Куда-нибудь, где меня не знают, — сказал я наконец. — И где не знают его. Начнём с чистого. У него будет чистое, слышишь? Хоть у него.
Кассия дала мне жетон — новый, не тот. Деревянный кружок с выжженной чёрточкой.
— Не за тем, за чем прошлый, — сказала она, поймав мой взгляд. — Этот — просто чтоб нашёл, если станет совсем некуда. Лампы есть везде, травник. Не только для беглых рабов. Иногда и для беглых лекарей.
Я взял. Второй жетон в моей жизни. Первый привёл меня к бродам и ко всему, что после. Куда приведёт этот, я не спрашивал: я уже знал, что такие вещи не отвечают, пока не станет поздно.
Уходили мы пешком, на рассвете, по западной дороге — той, что уводит от реки в холмы, прочь от силт-страйдерной площадки, где спрашивают бумаги и запоминают лица.
Балмора лежала за спиной в утренней дымке — серая, тесная, с двумя берегами и мостами между ними, город, в котором я похоронил вторую свою семью и который так и не стал мне домом, только пристанищем. Пеплом отсюда, по правде, почти не тянуло: Красная гора была далеко, и мне впервые пришло в голову, что все эти месяцы я нёс её запах в себе, а не в воздухе.
Дзарри шёл сам — не желал больше за пазуху, вырос. Шёл рядом, серьёзный, с новым ножом на поясе (добыл-таки, не купил — я не спрашивал где), и вертел головой на всё подряд, как в первый день. Дети — и котята — так устроены: их горе глубоко, но у него есть дно, и от этого дна они отталкиваются вверх. Мне бы так.
— Травник, — сказал он, когда город скрылся за холмом. — А куда мы идём?
— Пока не знаю, маленький.
— Как это — не знаешь? — Он аж остановился от возмущения. — Ты же взрослый.
— В том и беда, — сказал я. — Чем взрослее, тем чаще не знаешь. Просто научаешься идти и не зная.
Он обдумал это со всей серьёзностью — он всё теперь обдумывал серьёзно, разучился быть беспечным в одну ночь, и это была ещё одна вещь, которую я им не прощу и за которую некому предъявить счёт.
— Ладно, — сказал он наконец. И вложил свою лапу в мою ладонь — не от страха, как раньше, а просто так, по дороге. — Тогда я с тобой не знаю. Вдвоём не знать легче.
Вдвоём не знать легче. Я потом много раз повторял эту его фразу — себе, под нос, на разных дорогах, в разных землях, которых он уже не увидел рядом со мной. Но это, простите, из другой истории. До неё ещё далеко, и не мне решать, доскажу ли я её вообще.
Вот и всё, что я хотел рассказать про тот год.
Не про Нереварина — про него вам расскажет кто угодно, я предупреждал в самом начале. Про обочину. Про людей, которых никто не считал важными: про старого фенча, что спит теперь под горой; про данмерку, что держала дверь; про парня, что пел без слов; про мальчишку, что предал из любви; про кота, который добыл себе имя. Их не будет ни в одной балладе. Балладам нужны герои, а это были просто люди — те, что живут и умирают в той части истории, куда не заглядывают барды, потому что там нет ни пророчеств, ни чудес, а есть грязь, тепло, предательство и вот эта странная, ничем не заслуженная любовь, которая всё равно случается, даже когда не должна бы.
Я вышел из Балморы тем же, кем вошёл: беглым травником с котёнком. Но это неправда, и вы теперь знаете, что неправда. Кое-что я вынес.
Я вынес имя. Своё — то, что дала мне дочь и что подхватил потом целый чужой город. И его — Дзарри, «маленький Дзары», имя, которое кот выбрал сам под двумя лунами, чтоб та, что его вела, однажды нашлась.
Клетки, в которых я просидел всю эту книгу — молчания, страха, вины, — я открыл поздно. Слишком поздно для Дралоры, для Восена, для Пелли. Но одну, последнюю, я всё-таки отпер вовремя. Ту, где я держал восковой лист, который грел ни для кого.
Теперь я грел его для кого-то. Он шёл рядом и держал меня за руку и не знал, куда мы идём, и был этим совершенно счастлив.
Дальше начиналась дорога. Про неё — как-нибудь потом. Если доживу; если будет кому рассказывать; если однажды снова захочется. А пока — пока хватит и того, что мы шли на запад вдвоём, и утро было ясное, и пеплом не пахло.
Совсем не пахло.