Глава 5
Глава пятая
*
Данмерку звали Дралора — это я вытянул из неё по дороге, и далось оно с трудом: слова она роняла, как роняют монеты в нищенскую плошку, по одной и неохотно.
Я не пошёл бы за ней, будь у меня выбор. Но выбора не было: за спиной — клеть без бумаг, впереди — зима, а на руках — котёнок, которого я не оставил и потащил с собой, как таскал всё это время. Шааш увязался сам, без спросу, держась на полшага позади и поглядывая на Дралору с тем уважительным любопытством, с каким смотрят на чужой клинок — красивый, но как бы не порезаться.
Смеркалось. Балмора в этот час сжималась и темнела: лавки запирались ставнями, рыжий хлаалуский саман остывал и из тёплого делался бурым, как присохшая кровь. По горбатым мостам через Одай уже шли ночные стражники — по двое, с факелами и в костяной броне, — и свет их огней скользил по чёрной воде и по нашим лицам, и всякий раз, как он скользил по мне, я опускал голову ниже. Беспаспортному чужаку факел в темноте — не свет, а зубы. Пахло рекой, остывающим жиром из верхних, богатых кварталов и, поверху, всегдашним пеплом, который и здесь, за двести вёрст от плантации, не давал о себе забыть.
Дралора вела нас вглубь Рабочего квартала, кривыми проулками, где даже днём держались сумерки, и остановилась у низкой двери под выцветшей вывеской. Изнутри тянуло мацтом, дымом и жареными яйцами квама.
— «Южная стена», — буркнула она. — Веди себя смирно, травник. Тут не любят, когда чужой шумит.
— А я тихий, — сказал я.
— Знаю. Потому ты и здесь.
Внутри было дымно, тесно и на удивление мирно. Под закопчённым потолком чадила пара ламп на нетчьем жиру; в углу краснела жаровня. За низкими столами сидел народ, какого на свету не встретишь: люди и эльфы с быстрыми глазами и неторопливыми руками, из тех, кто умеет разом пить, играть и считать всё, что плохо лежит. Кто-то жевал лист хакльлоу, и от этого в дымном воздухе стоял горьковатый, вяжущий дух. На нас глянули и тут же отвернулись — как отворачиваются, когда новенький пришёл со своим, а не приведён под конвоем.
За стойкой, как паучиха в самом центре паутины, сидела каджитка — пожилая, гладкая, с сахарно-сладкой улыбкой, которую я сразу невзлюбил, сам не зная отчего. Хабаси. Это её был дом. Не гильдия Восена, не воры, не «Южная стена» — а именно её, Хабаси: она держала клуб, держала стойку и держала в сахарном кулачке всех, кто под этой крышей ел, пил и промышлял. Позже я понял, как тут всё устроено. Хабаси — старшая: ей платят долю, через неё сбывают, её слово последнее. А Восен при ней — управляющий делами, правая рука, голова гильдейской работы: он водит людей, он думает и решает на каждый день, но решает — в её доме и с её ведома. Данмер-мужчина, что кланяется каджитке, — в Морровинде картина редкая; но Хабаси была из тех, кому кланяются не по обычаю, а по уму. Дралора коротко мотнула ей головой; та так же коротко кивнула в дальний угол и снова занялась своими делами. Кланяться, впрочем, полагалось не ей — вели меня к Восену.
В дальнем углу, за отдельным столом, под маленькой нишей, где горела лампадка перед закопчёнными костяными фигурками предков, сидел старик. Человек — что само по себе тут было редкостью: седой, сухонький, с лицом, изрезанным, как старая разделочная доска. Перед ним стояла нетронутая кружка и лежала горка чего-то блестящего — колечки, пряжки, чья-то серьга, — в которой он рылся пальцами не глядя, как другие перебирают чётки. Краденое. Он разбирал его так же буднично, как я перебирал травы.
— Бретонец, — сказал он, подняв на меня глаза, и я вздрогнул. Говорил он с тем самым выговором, что и я, — выговором Хай Рока, которого я не слышал с того дня, как сгорел мой дом. — Земляк. В Балморе. Это ж надо. Нас тут на весь город горсть, и все, как один, прохвосты. — Он улыбнулся, и от глаз разбежались добрые морщины. — Садись. Звать меня Восен.
Я сел. Котёнок устроился у меня на коленях и недоверчиво уставился на старика. Шааш привалился к стене рядом, всем видом показывая, что зашёл случайно и вообще ни при чём.
— Мервин, — сказал я.
— Мервин. — Восен будто попробовал имя на вкус и остался доволен. — Доброе имя. Старое. Ну, здравствуй, Мервин.
— Ты залатал моего парня, — сказал он без обиняков. — Третьего дня. Ножом ему пропороли бок в нехорошем деле, а нести его к лекарю на тот берег было нельзя — там за такую рану сразу спросят: где, да кто, да зачем. А ты зашил, не спросил ничего и взял что дали. — Он отложил чью-то серьгу. — Знаешь, сколько в Балморе людей, что умеют держать иглу и при этом держать язык? Раз, два — и обчёлся. А таких, кому это ещё и не противно, — и вовсе по пальцам одной руки.
— Я не знал, что он ваш, — сказал я. — Я бы всё равно зашил.
— Вот именно поэтому, — мягко сказал Восен, — мы и сидим тут с тобой.
Он не предлагал мне воровать. Он был умнее.
— Воры у меня есть, — сказал он, кивнув на зал. — Хорошие, плохие, всякие. Чего у меня нет — это своего лекаря. И своих глаз, что видят человека насквозь и помалкивают. А у тебя, я смотрю, и то, и другое. — Он подался ближе. — Я не зову тебя на дело, Мервин. Тёмное оставь тем, кто к нему привычен. Ты лечи наших, когда поранятся, да гляди по сторонам, да говори мне иногда, что увидел. За это — крыша, что не течёт, еда, что не каша, и лист. Настоящий лист. Чтобы ты в этом городе наконец стал человеком, а не добычей.
Лист. Он сказал это слово так просто, будто оно ничего не стоило, — а оно стоило всего. Я почувствовал, как Шааш у стены затаил дыхание.
— А взамен? — спросил я. — Что я буду должен?
— Ничего, чего не захочешь отдать сам. — Восен пожал плечами. — Но врать не стану. Кто раз сел за этот стол — тот уже свой. А за своих у нас держатся, и своих у нас не бросают. — Он помолчал и добавил тише, без улыбки: — Это, Мервин, и хорошо, и плохо разом. Свои ведь не только греют. За своих ещё и больно.
Я знал это лучше, чем он думал. У меня в рукаве до сих пор лежал восковой лист, который я грел ни для кого.
— А с кем у вас… больно? — спросил я. — Кто тут враг?
Восен невесело усмехнулся.
— Город делится рекой надвое, травник, как полешко топором. На нашем берегу — мы: воры, чужаки, голытьба, всякий, кому не нашлось места почище. А за рекой, повыше, — Дом Хлаалу, чистые манжеты, и их цепные псы, Каммона Тонг. Это здешние, коренные. Нас, н'вахов, они на дух не переносят и спят и видят, как бы выскрести с улиц вон. — Он повертел в пальцах чью-то пряжку. — У нас с ними давняя любовь. Иногда тихо, иногда режут. А чаще просто кто-нибудь не возвращается домой, и все делают вид, что так и было задумано. Ты, главное, за реку без нужды не суйся. На том берегу травник без бумаг — не лекарь, а готовый покойник, только ещё тёплый.
Я кивнул, не зная тогда, что очень скоро сунусь именно туда — и что покойник, которого я там встречу, будет вовсе не я.
Пока я молчал, из-за стойки вынырнул мальчишка — лет четырнадцати, тощий, вертлявый, с пальцами быстрыми, как у Шааша кости. Он подсел без приглашения, уставился на котёнка круглыми глазами и расплылся.
— Это чей? Можно? — И, не дожидаясь ответа, протянул палец. Котёнок, который от Восена шарахался, обнюхал мальчишку и вдруг боднул его лбом в ладонь.
— Пелли, — устало сказал Восен. — Руки.
— А я что, я ничего, — отозвался мальчишка; и я заметил, что, гладя котёнка одной рукой, другой он уже примеривался к моему пустому поясу — машинально, без злого умысла, просто потому, что руки у него жили своей жизнью. Поймав мой взгляд, он смутился и спрятал ладонь. — Извини, травник. Привычка.
Я не сдержал улыбки. Что-то в нём — в этой смеси нахальства и стыда — кольнуло меня знакомым.
— Хороший у вас народ, — сказал я Восену.
— Народ как народ, — ответил он, но глянул на Пелли так, как глядят на своё. — Шантрапа. Зато моя.
И эта шантрапа понемногу обступила меня — не враждебно, а с тем простодушным любопытством, с каким разглядывают новую вещь, прикидывая, краденая она или нет. Меня оглядели, обнюхали (в прямом смысле — Хабаси за стойкой повела носом и тут же потеряла интерес), ощупали взглядом мою суму с травами.
Один, рыхлый данмер с добрым лицом, всё порывался что-то рассказать и ни разу не довёл до конца: «А вот у меня кум, он тоже, значит, по этой части… ну, не то чтоб по этой, а так… да я тебе после, ты напомни…» — и снова сначала, пока его не перебивали. Другой, жилистый и хмурый, наоборот, ронял по слову. «Это ты Серэну бок зашил?» — «Я». — «Ровно?» — «Ровно». — «Угу». На том его участие в беседе и кончилось. Серэном, как выяснилось, и звали того парня с пропоротым боком.
Потом кто-то предложил сыграть.
— Не вздумай у неё выигрывать, — шепнул мне на ухо вынырнувший откуда-то Пелли, кивая на Дралору. — Она, когда проигрывает, делается… — он поискал слово, — …поучительной.
— А ты, значит, выигрывал?
— Один раз. — Мальчишка гордо показал кривой палец. — Вправляли потом всем клубом.
Я невольно рассмеялся — впервые, кажется, за год по-настоящему, так, что отозвалось где-то под рёбрами, где давно ничего не отзывалось. И тут же поймал взгляд Шааша от стены. Кот смотрел на меня без обычной ухмылки, почти серьёзно, будто проверял, не разучился ли я. Убедился, что не совсем, кивнул сам себе — и снова сделался прежним балагуром.
Был во всём этом какой-то подвох, и я его чуял. Слишком тепло, слишком легко принимали тут чужака, а за лёгкость в подобных местах всегда платят — рано или поздно, так или иначе. Но в тот вечер, в дыму, под чужие шутки и стук костей, мне впервые за двенадцать лет было не одиноко. И я малодушно решил про плату не думать. Плата подождёт. Она, как известно, всегда дожидается.
Платить, впрочем, пришлось скорее, чем я думал, — в тот же вечер.
В клуб ввалился запыхавшийся данмер из наших и зашептал что-то Хабаси; та подобралась, и по залу будто прошёл сквозняк. Облава. Не простая стража — храмовые ординаторы, в золочёной броне, что иногда чесали Рабочий квартал больше для острастки, чем для дела. И шли они на «Южную стену».
В клубе, набитом ворами и краденым, это было до крайности некстати.
— Травник. — Восен повернулся ко мне без всякой паники, буднично, как поворачиваются к нужному инструменту. — Ты лекарь. Вот и будь лекарем.
Я не сразу понял. А когда понял, уже сидел на полу над Серэном — тем самым, с зашитым боком, — обкладывал его тряпицами и бормотал нараспев, будто творю не перевязку, а добрую половину храмовой службы. Серэн, умница, вовремя застонал и закатил глаза.
Двое в золочёной броне переступили порог. И тут котёнок, дремавший было у жаровни, при виде брони вдруг прянул в самый тёмный угол, забился под лавку и вжался в стену, дрожа всем тельцем. Плантации он уже, наверное, и не помнил — но броню что-то под шёрсткой, младше памяти, помнило за него. На него не глянули. И хорошо.
Я поднял на ординаторов взгляд и сказал тихо, веско, как говорят у постели тяжёлого:
— Серджо ординаторы. Не во гнев — тут болезный, совсем плох. Сам Вивек учит милосердию к страждущему, не так ли? Дайте долечить. А грешников ваших я вам после сам выведу, всех до единого.
Ординаторы ведь прежде храмовники, а уж потом стража. Помянул им их же бога, их же долг — и они замялись. Один глянул на «болезного», другой на закопчённую нишу предков, перед которой кто-то кстати засветил лампадку. Тревожить хворь и милосердие при исполнении — дурная примета. Постояли, побурчали что-то про «развели лазарет» и пошли искать грешников посговорчивее.
Когда дверь закрылась, зал выдохнул и засмеялся, а Серэн «воскрес» и потребовал за роль выпивки. Дралора посмотрела на меня и впервые за вечер чуть кивнула — будто поставила галочку.
— Вот, — довольно сказал Восен. — А я что говорил. Лекаря всюду пустят, и лекарь всех уведёт, куда надо. Теперь ты точно наш.
А потом Восен перевёл взгляд на Шааша — и прищурился.
— А тебя, полосатый, я где-то видел.
— У Шааширра обычная морда, — невозмутимо сказал Шааш. — Каджиты все на одно лицо, спроси любого данмера.
— Не юли. — Восен потёр подбородок. — Лет пять назад. Был тут один кот. Гонял мне товар в Суран, играл на мои деньги — и, бывало, отыгрывал вдвое, за что Шааш, то есть тот кот, имел от меня долю и стол. А после проиграл в кости половину чужого каравана, увёл из-под носа у Каммона Тонг целую партию беглых — и сгинул, не сказав старику «прощай». Оставил, к слову, за собой должок и незакрытый счёт. Шуму было…
— Шааширр решительно не понимает, о ком речь, — сказал Шааш, разглядывая потолок. — Но кот, надо думать, имел обстоятельства.
— У всех обстоятельства. — Восен поглядел на него долго, и было в этом взгляде не только старое неудовольствие, а что-то ещё — то ли облегчение, то ли расчёт. — Ладно. Считай, полосатый, что тебе повезло: старик злопамятен на деньги, но забывчив на обиды. Долг отработаешь при травнике. Где он ходит — там ходишь ты: он лечит и смотрит, ты глядишь, чтоб его не обчистили и не прирезали. Пара из вас выйдет складная — один не умеет врать, другой не умеет молчать. Приглядывайте друг за другом.
— Шааш подумает, — сказал Шааш с достоинством кота, которого только что взяли обратно в дом, из которого он сам сбежал.
— Уже подумал, — сказал Восен. — По глазам вижу.
А я понял разом две вещи. Что Шааш в этом городе не чужой — и когда-то был Восену почти свой, из тех, кого держат при себе. И что за его лёгкостью тянется хвост подлиннее, чем он мне показывал, — хвост из чужих караванов, уведённых партий и брошенных без прощания стариков, из тех самых имён, что он перебирает по ночам. Нас с ним, выходит, свели не заново. Нас доверили друг другу — старый должник и новый, оба Восеновы.
Я думал недолго. По правде — я всё решил ещё на слове «лист», и оба мы это знали; остальное было приличием.
Я согласился.
И, едва согласившись, понял, что наделал. Я снова сел за общий стол. Снова обзавёлся своими — стариком с выговором моего дома, угрюмой женщиной, что роняет слова по монетке, мальчишкой с чужими пальцами, котом с длинным хвостом тайн. Снова у меня стало кого терять.
Восен будто услышал. Он пододвинул мне кружку — мою первую кружку за этим столом, — и в добрых его морщинах мелькнуло что-то, чего я тогда не разобрал. Усталость, подумал я. Старик устал.
Я ошибался. Но об этом — после.
— За земляка, — сказал Восен.
Мы выпили. Мацт был дрянной. Но впервые за двенадцать лет я пил его не один.