Глава 18
Глава восемнадцатая
*
Поручение пришло через Восена, но просили — меня.
— Заказчик наш, слепой, — сказал старик, вертя в пальцах запечатанный свёрток, небольшой, но увесистый. — Отнести в Вивек, в Квартал чужеземцев, зачарователю по имени Эленвир. Из рук в руки, ответа не ждать. Просил травника: ты, мол, ходишь тихо и не любопытен. Платит… — Восен назвал цифру, и я понял, отчего он согласился: на такие деньги гильдия месяц копала бы свои схроны. — Кота возьми. В Вивеке без пары ходят только дураки и ординаторы.
Дзарри провожал нас уже по всей форме — с ножом на поясе, столбиком у двери.
— Сколько дней?
— Три.
— В тот раз ты говорил пять, а вышло девять.
— В этот раз три.
— Врёшь ты всё, — вздохнул он совершенно по-взрослому, лбом ткнулся мне в ладонь и ушёл к Пелли, не оборачиваясь. Учился прощаться. Лучше бы не учился — не у меня бы точно.
Вивек я увидел с гребня холма, с высоты силт-страйдера, — и забыл, как дышат.
Из моря вставал город, какого я не видел нигде: не дома и улицы, а исполинские ступенчатые ковчеги, каждый размером с целую Балмору, серо-золотые, ярус на ярусе, соединённые мостами, — и между ними лежала вода, вся в лодках, как небо в птицах. Кантоны, сказал Шааш. Девять рукотворных гор, в каждой — свой город: наверху площади и храмы, ниже — жильё и лавки, ещё ниже — каналы. Над дальним кантоном золотом горел купол дворца, где живёт — не «обитает духом», а живёт, ест и пишет стихи — сам бог Вивек.
А над всем этим висела луна.
Я знал про неё. Мне рассказывали — Шааш, Восен, паломники в «Южной стене»: как в незапамятные времена на город летела скала с небес и как Вивек остановил её взмахом руки в вышине, да так и оставил висеть — в напоминание. Знать — одно. Стоять под ней — другое. Она висела над Храмовым кантоном, тёмная, исполинская, чуть накренённая, как брошенный и забытый на лету камень; облака проходили под нею. Министерство Правды, сказал Шааш: Храм устроил внутри тюрьму для еретиков. Сидеть в скале, которой твой бог отменил падение, — данмеры умеют выбирать наказания.
— И они так живут? — спросил я. — Под этим? Каждый день?
— Привыкли, — пожал плечами Шааш. — Стирают под ней, торгуют, женятся. Человек ко всему привыкает, травник. Вот что по-настоящему страшно, если подумать. Так что не думай.
Я не послушался. Я смотрел на бельё, развешанное на ярусах под висящей смертью, и думал: вся эта страна — как тот камень. Отменённое падение. Не отменённое даже — отложенное.
Внутри Вивек оказался лабиринтом, построенным человеком, который ненавидел гостей.
Кантоны снаружи различались только флагами, а внутри — ничем: те же гулкие ярусы, те же переходы, опоясывающие этажи, как кольца бочку, те же лестницы, ведущие не туда. Заблудиться тут было проще, чем найтись, и мы, забегая вперёд, заблудились — но об этом чуть позже.
Силт-страйдер высадил нас на подходе к городу — к самим кантонам иначе как по воде не попасть, они стоят в лагуне, как девять каменных островов. На переправе мы взяли гондолу. Гондольер, сухой старик в широкой шляпе, грёб молча и на нас даже не глядел: ему за день перебывало столько приезжих, что мы для него были не любопытнее поклажи.
Путь лёг мимо Храмового кантона, и на середине канала мы вошли в тень. Не облачную — та движется; эта лежала на воде неподвижно, чёткая, огромная, с домами и лодками внутри, и вода в ней была темнее и словно тише. Тень висящей луны. Я задрал голову: каменное брюхо Баар Дау шло над нами так близко, что видны были трещины и птичьи гнёзда в них — птицы, подумать только, вили гнёзда на неупавшей смерти. Я смотрел, пока не заломило шею. Потом заметил, что смотрю один: гондольер глядел на воду, торговка на соседней лодке — на свой товар, мальчишка на носу — на рыбу. Местные не смотрят вверх. За целый день я не поймал ни одного данмерского взгляда, поднятого к луне, — и это, пожалуй, напугало меня сильнее самой луны.
Квартал чужеземцев встретил нас тем, чем и обещал: всеми народами Тамриэля разом. За первые сто шагов я увидел больше нездешних лиц, чем за год в Балморе. У входа в кабак подпирал стену норд — рыжебородый, розовый, размером с дверь, которую подпирал; он поглядел на заплутавших нас с высоты своего роста и пробасил без всякой просьбы:
— Заблудились? Все тут блуждают. Город строил бог, а боги не ходят пешком, им какое дело. — И объяснил дорогу к лавке зачарователя так толково, что я устыдился всего, что думал о нордах.
По дороге к зачарователю мы миновали кузню, у которой я застрял, как дитя у лотка со сластями: за наковальней работал орк. Первый живой орк на моём веку — зелёный, клыкастый, в прожжённом фартуке, страшный, как страшилки моего детства, где орками пугали непослушных. Он поймал мой взгляд, ничуть не оскорбился — привык, надо думать, — и молча повернул ко мне клинок, над которым работал: гляди, мол, раз пришёл. Клинок был красив той красотой, к какой нечего прибавить.
— Хорош, — искренне сказал я.
— Знаю, — сказал орк и вернулся к работе. Больше нам разговаривать было не о чем, и это был, честное слово, один из самых достойных разговоров за всю мою поездку.
Зачарователь Эленвир оказался альтмером — первым высоким эльфом в моей жизни, и, боюсь, все последующие будут отвечать передо мной за первого. Золотокожий, узкий, немыслимой высоты, он принял свёрток двумя пальцами, взвесил, просветил на лампу и соизволил заметить нас взглядом, каким смотрят на грязь, приделанную к подошве.
— Передайте вашему… нанимателю, — слово он выбирал так, будто перебирал отбросы, — что заказ подобной тонкости в подобной упаковке шлют только люди. Впрочем, чего я хотел. — Он отсчитал плату, не касаясь моей ладони. — Можете идти. Дверь — это отверстие в стене у вас за спиной.
— Какой приятный серджо, — сказал Шааш на улице. — Шааш понял, почему у альтмеров нет хвостов. С таким характером хвост первым делом отгрызаешь себе сам.
А потом Шааша обокрали.
Я хочу, чтобы это осталось записанным со всей ясностью, потому что сам Шааш эту историю рассказывает иначе, а иначе — было. На плазе, в толпе у фонтана, мой кот — вор, учивший меня, что вор смотрит так, будто не смотрит, — охнул, хлопнул себя по поясу и обнаружил, что кошель с зачарователевой платой срезан. Чисто, без рывка, по всем правилам ремесла.
Следующие полчаса я наблюдал зрелище, за которое в Суране брали бы деньги: оскорблённый в лучших чувствах каджит выслеживал коллегу. Шааш шёл через плазу, как рыба сквозь воду, читая толпу, — тут прошёл торопливо, тут оглянулся, тут сорка порскнула, — и вывел нас переходами на нижний ярус, к нише за лестницей, где над нашим кошелём сидела добыча.
Девчонка-босмерка. Лет двенадцати, тощая, ушастая, лесной эльфёнок, невесть как выросший в каменном городе. Она вскинулась бежать — Шааш перекрыл лаз одним движением, сел напротив на корточки и сказал не грозно, а деловито, как мастер подмастерью:
— Срез хороший. Уход плохой. Ты трижды оглянулась, пока шла, — за это в приличных местах бьют. Кошель.
Кошель вернулся. Шааш пересчитал, отделил дрейк — целый, золотой, не пожалел — и положил перед ней на камень.
— За науку мне: старый кот забыл, что в чужом городе он не кот, а мышь. А тебе наука такая: не оглядывайся. Никогда. Оглядываются виноватые, а вор — идёт себе домой.
Босмерка смотрела на него во все глазищи, потом на монету, потом схватила её — и исчезла, как исчезают только дети и кошки. Шааш глядел вслед с непонятным выражением.
— Пелли в её годы резал хуже, — сказал он наконец. — Город большой, учителей нет. Пропадёт. — Помолчал и добавил, уже двигаясь к лестнице: — Или не пропадёт. Эти — живучие.
Оставшиеся полдня мы позволили себе то, чего не позволяли, кажется, никогда: просто ходить и смотреть.
Мы поднялись на верхний ярус, где ветер с моря продувал насквозь и весь Вивек лежал внизу — ковчеги, мосты, вода в лодках. Постояли в очереди паломников — не за благословением, за жаренными с солью яйцами квамы: у святых мест лучшая еда, это, видно, закон для всего Тамриэля.
Дошли и до Храмового двора — не ради веры, ради Шаашева «раз уж припёрлись». Там было не по-балморски: тихо, чисто, торжественно, и паломники — сотни паломников со всего Морровинда, пыльные, стёртые дорогой, — целовали ступени и плакали, не стыдясь. Я стоял среди них, чужак при чужом боге, и глядел на женщину-данмерку, что приползла сюда, судя по коленям, на коленях от самой пристани — и лицо у неё было такое, что я отвернулся: столько в нём было получено. Её бог был дома. Он жил вон за тем золотым куполом, он останавливал луны, и до него можно было доползти.
Я поймал себя на зависти — глухой, стыдной, старой. Мои Девятеро жили нигде и не отвечали ниоткуда; я даже разлюбить их толком не сумел — не за что было ухватиться. А тут бог был сосед. Пусть страшный, пусть с луной над головой вместо милости — но сосед, к которому ходят. Шааш, углядев моё лицо, тронул меня за рукав:
— Не завидуй, травник. Когда бог близко — это как когда близко Каммона Тонг: спокойнее не живётся, живётся тише. Пошли. Квама остынет.
Каджитская теология, как всегда, была короче храмовой и, боюсь, точнее. Слушали в кабаке редгарда-морехода, который божился, что за Азуровым берегом видел змея длиной в милю, и так рассказывал, что вся зала заказывала ему выпивку за каждую новую милю этого змея. Ординаторов тут было — как чаек: золотые истуканы на каждом мосту, и всякий раз, встречая ихние прорези глаз, я вспоминал балморскую облаву и делал самое скучное лицо из своего запаса.
Скучное лицо нас в итоге и подвело.
К вечеру мы возвращались к пристани — заночевать было решено в Балморе, не тратиться на вивекские цены, — и на мосту уперлись в проверку. Двое золотых остановили поток, глядели бумаги: искали, шептались в очереди, какого-то беглого еретика, сбежавшего будто бы из самого Министерства Правды. Очередь ползла медленно, шаг за шагом, и это медленное ползание меня и подвело.
Потому что стоять пришлось долго — а когда стоишь в очереди, поневоле разглядываешь тех, кто в ней. И через три спины впереди я разглядел перстни. Много перстней, на каждом пальце, на руке, которая лениво почёсывала подбородок. Я знал эту руку. Я видел, как она гнула Пелли пальцы в задней комнате «Клуба Совета», как перебирала мои травы на балморском мосту. Узколицый. Здесь, в Вивеке, в той же очереди, в двадцати шагах.
Он меня ещё не видел — смотрел вперёд, на ординаторов, скучал. Но очередь двигала нас навстречу друг другу по шагу, и каждый шаг был как поворот ключа. Оставалось спин восемь. Семь.
— Не дёргайся, — выдохнул Шааш, не шевеля губами. — Дёрнешься — обернётся. Отступаем. Медленно. Как будто передумали переправляться.
И мы стали пятиться — не бежать, боги упаси, а именно пятиться, вполоборота, лениво, двое приезжих, которым вдруг расхотелось в очередь. Это самое трудное, что я делал за весь тот день: уходить медленно от того, что хочется бежать со всех ног. Шааш вёл меня спиной, лапой за рукав, и всё бормотал под нос: «медленно… зевни… почеши ухо… вот так…» Мы отклеились от очереди, свернули за колонну, за другую — и только там, вне его глаз, Шааш толкнул меня в первый попавшийся тёмный лаз меж ярусами.
— Вниз, — сказал он уже нормально. — Он теперь эту пристань стеречь будет. Пойдём другой — через брюхо. Я тут хаживал.
И мы стали спускаться — с яруса на ярус, всё ниже, к воде, по лестницам, о которых города молчат. В нижние каналы.
Про нижние каналы Вивека надо знать одно: это кишки его кантонов. Туда, под жильё и лавки, стекает всё, от чего город отворачивается, — вода, отбросы, крысы и люди, которым некуда выше.
Мы шли полутьмой вдоль тёплой вонючей воды, и Шааш вёл уверенно — кошачьи глаза да кошачья память на ходы, он бывал тут в свои вольные годы. Где-то капало. Где-то возились и попискивали крысы — те самые, пещерные, размером с собаку; на огонь нашей свечки они глядели без страха, по-хозяйски. Дважды мы миновали чужие лежбища — тряпьё, зола, пустые бутылки, — и обитатели их вжимались в стены так же старательно, как мы делали вид, что их нет. Подземный этикет, всюду одинаковый.
А потом я услышал шёпот.
Сперва я принял его за воду. Потом — за крыс. Потом мы повернули за угол, и я понял, что это голоса: много голосов, слитых в один, ровный, как жернов. Шааш замер. Впереди, в широкой сводчатой камере, куда стекались три хода, горел свет — не наш, не свечной: красный, ровный, как непрогоревший уголь.
Их было дюжины полторы. Они стояли на коленях, кругом, спиной к нам, лицом к чему-то в середине — я видел только красный свечной огонь и над ним что-то вроде костяного идола, кривого, слепленного будто ребёнком, если бывают такие дети. Люди — данмеры, пара чужеземцев, не разобрать — стояли неподвижно, чуть раскачиваясь, все в лад, и шептали. В один голос. Те самые слова.
«Он спит, но проснётся. Он спит, но проснётся. Он спит…»
У меня остановилось всё, что может остановиться в живом человеке. Потому что одного из них я знал.
Третьим слева, с краю, качался докер. Наш, балморский, — тот, что жаловался мне когда-то на зов из-под земли, а после пропал, и жизнь буднично сомкнулась над его тюфяком. Высохший до костей, серый, в лохмотьях, с закрытыми глазами, он шептал со всеми, в лад, и на лице его был не ужас, какого я ждал. Покой. Вот что переворачивало нутро сильнее всякого ужаса: не мука — покой. Так выглядят люди, которые долго шли и наконец дошли.
Я стоял в темноте хода и не мог сделать ни шагу — ни вперёд, ни назад. Лекарь во мне рвался туда: там больной, там свой, оттуда надо тащить. А кто-то другой, старше лекаря, держал за плечи и шептал: не ходи, это не хворь, это не отнять склянкой, ты только шагни в этот красный свет — и услышишь его сам.
И, будто в ответ моей мысли, докер вдруг открыл глаза.
Прямо, не поворачивая головы, — открыл и посмотрел в нашу темноту, точно знал, что мы тут, с самого начала. Меня он узнал. Я видел, как узнал: что-то мелькнуло в мёртвом лице, дрогнуло, всплыло из-под покоя — прежний, живой докер, которого я лечил от речной лихорадки. Губы его шевельнулись отдельно от общего шёпота. Он сказал мне — тихо, одному мне, и это было хуже любого крика:
— Травник. Не бойся. Тут не больно. — Он словно радовался, что может наконец поделиться хорошей вестью. — Мне у тебя было хуже. Мне везде было хуже. А тут — ждут. Хочешь, попрошу — и тебя примут не в очередь?
И улыбнулся. Своей же старой улыбкой, только пустой изнутри.
Не знаю, что удержало бы меня, если б я стоял там один. Может, и ничего. Но со мной был Шааш — и Шааш, не сказав ни слова, просто повернул меня за плечи лицом к выходу и подтолкнул: иди. И я пошёл. Не побежал — пошёл, шаг за шагом, спиной чувствуя красный свет и слыша, как за спиной докер, потеряв ко мне интерес, снова вплёлся голосом в общий жёрнов: «он спит, но проснётся, он спит…»
Переступить этот шаг — от своего больного, назад, в темноту — было тяжелее всего, что я переступал в жизни. Тяжелее плантации, тяжелее бродов. Там я хоть кого-то тащил. Тут я уходил и оставлял — потому что вытащить было нельзя, а остаться значило пропасть самому.
Мы шли назад долго, на ощупь, по Шаашеву чутью. Свечу он так и не зажёг — берёг мои глаза от красного, я потом понял. Наверху, на ярусе, я привалился к парапету и стоял, пока не отпустило. Вечерний Вивек сиял огнями, звенел лодочными колокольцами, тянуло жареной квамой и печёным пробочником — живой, тёплый, сытый город, ничего не желающий знать про то, что творится в его кишках. Я смотрел на эти огни и никак не мог соединить их с красным светом внизу. А ведь это был один город. Просто у него, как у меня, как у всех нас, было две стороны — та, что на люди, и та, что шепчет в темноте.
Обратно ехали молча. Уже на полпути, в темноте, под скрип страйдерных суставов, Шааш сказал:
— Восену не говорим.
— Он знает, Шааш. Он их слышит каждую ночь изнутри.
— Потому и не говорим. — Кот смотрел в темноту. — Что мы ему скажем? Что их много? Что у них покой на лицах? Старику, который сам держится за наш порог когтями? — Он помолчал. — Нет, травник. Ему мы привезём деньги, поклон от заказчика и вранье, что Вивек красивый.
— Вивек и правда красивый.
— Вот и хорошо. Меньше врать.
Я оглянулся. Позади, над чёрной водой, ещё виден был город — гроздь золотых огней и над ними, чернее ночи, висящая луна. Город стоял на воде и молился своим живым богам, жарил кваму, стирал бельё, растил ушастых карманниц — и не знал, что под ногами у него, в тёплой темноте, молятся другому богу. Тому, который спит.
Тогда я впервые подумал словами то, что копилось во мне с самых бродов: наша война с Каммона Тонг, наш Вунал, наши схроны — всё это возня в песке на берегу. А прилив идёт снизу.
Но у песка свои законы, и убивает чаще всего именно возня. В Балмору мы вернулись на третий день, как я и обещал Дзарри.
Больше я ему обещаний не давал. Следующая часть этой истории — про то, почему.