Глава 10
Глава десятая
*
Отоспаться с дороги мне не дали: наутро после Маэлу за мной пришли снизу.
Тралан был не один — при нём сидел Гальбедир, и по одному этому я понял, что разговор будет из тех, после которых моются. Тралан не тянул:
— Помнишь деда с фонарём? На дасаровской улице, ночью.
Я помнил. Ещё как помнил — «иди спи, дед». Спина у меня похолодела раньше, чем Тралан договорил.
— Так вот, дед не спит. Аэнгот тащит дасаровское дело в редоранский совет: разбой, мол, среди ночи, гильдейским знаком прикрытый, — а совет и рад бы отмахнуться, да у Аэнгота завёлся свидетель. Старик видел троих. Двоих — со спины. А одного, — Тралан поглядел на меня ровно, — в лицо и в разговоре. Соображаешь? Тебя он опишет первым, парень. Ты у нас теперь лицо всего предприятия.
Гальбедир хохотнул. Мне смешно не было.
— Дело простое, — продолжал Тралан. — Сходи да убеди старика, что память — вещь вредная. Пусть забудет или уедет, мне без разницы. Как убеждать — твоя забота, ты его напугал раз, напугаешь и другой. Только чисто: старик до совета не дойдёт — и все живут дальше. Дойдёт — у нас у всех настанет интересная жизнь. У тебя — первого.
Вот так. Не просьба даже — уборка за собой. Я сам эту грязь развёл своим «гильдейские мы, дед» — мне и подтирать.
Старика звали Соврил, и я два дня ходил вокруг него кругами, приглядывался, — Траланова наука, изучи, потом трогай.
Наприглядывался я вот чего. Жил Соврил один, в мазанке через два дома от дасаровской лавки. По утрам к нему стайкой стекалась детвора с нижних рядов — он учил их грамоте, за лепёшки, за горсть соли, а кого и задаром. Ходил прямо, не по-стариковски. А на стене у него, в красном углу, где у людей предки, висел гильдейский знак — щит с мечами, старой ковки, потемневший.
Наш знак. Гильдии бойцов.
Это мне разъяснил словоохотливый сосед: Соврил-то, малый, тридцать лет в гильдии отслужил, при старых мастерах ещё, весь север с контрактами прошёл, — золотой был боец, честный, таких теперь не куют. Я слушал и чувствовал, как дело моё, и без того поганое, доходит до совсем уж последней степени. Одно дело пугать чужого деда. Другое — своего. Ветерана. Того, кем я сам мечтал стать, когда трясся в канаве за силт-страйдерной.
Тянуть было некуда, и на третий вечер я постучал.
Он открыл сразу — будто ждал. Поглядел на меня снизу вверх, старыми ясными глазами, и сказал прежде, чем я рот открыл:
— А, гильдейский. Крысолов. — И посторонился. — Заходи, чего на пороге пугать. С порога оно не так страшно выходит.
И я вошёл. И сел, куда указали, — под тот самый знак на стене. И принял кружку чаю с каменевкой, потому что попробуйте не принять, когда вам её суют в руки. Всё моё грозное, что я репетировал два дня, — «нехорошо получается, дед, люди волнуются», — всё это осталось стоять за порогом и внутрь не вошло.
— Ну, — сказал Соврил, усевшись напротив. — Говори, зачем послали. Что память у меня вредная и что до совета мне лучше не дожить? Так я это, малый, знаю без тебя. Я в этой гильдии тридцать лет отходил — я эту кухню нюхал, когда тебя на свете не было.
— Тогда чего не уедешь? — вырвалось у меня. Честно вырвалось, без стратегии. — Раз всё знаешь. Тебя ж не станет, дед. Не я — так после меня придут, и те разговаривать не будут.
— Не будут, — согласился он спокойно. — Стало быть, недолго осталось. — Он отпил чаю. — А не уеду я, малый, вот почему. Я один раз уже смолчал. Давно, при тебе ещё не было: когда наших мастеров стали задвигать, а наверх полезла сжорингова свора, и всем всё было видно, и все молчали — и я молчал. Думал: не моё дело, отслужу да уйду. Отслужил. Ушёл. И тридцать лет чести — вон они, на стене висят, а гильдию мою тем временем доели до костей, и ходят теперь под её знаком по ночам ломать старьёвщиков. — Он поставил кружку. — Смолчать я уже пробовал. Не понравилось. Помирать, говорят, тоже не мёд, но я хоть сравню.
Я сидел под его знаком и молчал. Пугать было нечем: человек, который сравнил и выбрал, — его не напугаешь, у страха на нём зацепок нет. Врать — «одумайся, дед, всё образуется» — не поворачивался язык. Я смотрел на него и видел, кем мог бы стать сам, если б жизнь легла иначе: тридцать лет, север, контракты, честный знак на стене. И кем становлюсь вместо этого: парнем, которого шлют к таким вот старикам объяснять про вредную память.
— Ты чай-то пей, — сказал Соврил. — Остынет.
И я пил чай. Позорище, да? Пришёл страшный гильдейский крысолов — и пьёт чай с каменевкой, и молчит, и уходить ему некуда: с «убедил» идти к Тралану — врать, с «не убедил» — хоронить деда.
Тут я и увидел чернильницу. Стол у окна, детские прописи стопкой, перья. И меня — вот не знаю, что дёрнуло, до сих пор не знаю — спросило само, без спросу:
— Дед. А письмо написать можешь? Под диктовку. Я грамоте не силён.
Соврил поглядел на меня. Долго. Наверное, за тридцать лет к нему много кого присылали, но письма диктовать — из присланных я был первый.
— Кому письмо-то? — спросил он наконец.
— В Балмору. Одной... одному человеку.
— Одному человеку, — повторил он, и в старых глазах шевельнулось что-то, подозрительно похожее на смех. Но не заржал — умел, как и она, не смеяться, когда не надо. Достал лист, обмакнул перо: — Диктуй, крысолов.
И я продиктовал. Стоя посреди чужой мазанки, под гильдейским знаком, человеку, которого прислан был пугать. Письмо вышло короткое и корявое — про то, что я жив, работаю, был в буре и держал полог, и что в Альд'руне без её песен стало тихо, как в том пепле, и пусть она бережётся, потому что в Балморе нынче неспокойно, а я приеду, как только смогу, и пусть дождётся. Про любовь там не было ни слова. Оно всё, я так понимаю, было между слов — Соврил, по крайней мере, писал и не спрашивал лишнего, только в одном месте сказал: «тут запятую поставлю, дыши».
Запечатали. Я взял письмо, сунул за пазуху — к фигурке, к чужим письмам с гербом; много у меня там уже скопилось чужого и недосказанного — и пошёл к двери. На пороге обернулся:
— Дед. Уехал бы ты всё-таки. Не для себя прошу.
— Знаю, что не для себя, — сказал Соврил. — За то и чаем поил. Ступай, малый. И вот тебе за письмо плата, бесплатно письма не пишутся: когда в другой раз пошлют тебя к кому-то вроде меня — а тебя пошлют, ты у них теперь ходовой, — ты перед дверью постой и спроси себя: под чьим знаком идёшь. Всё. Дверь прикрой, дует.
Тралану я соврал назавтра, глядя в его ровные глаза.
— Уедет. К дочери в Гнисис, я убедил. Собирается уже.
— Быстро ты, — сказал Тралан.
— Учителя хорошие.
Он поглядел на меня ещё — секунду, две, три; я стоял и держал морду, как держат дверь: ничего не впуская и не выпуская. Наука-то его. По его же науке против него — вот всё, что я нажил к той осени, если по описи.
— Ладно, — сказал он наконец. — Поглядим.
«Поглядим» мне не понравилось. Но выбора я себе уже не оставил: письмо ушло в тот же день с южным караваном, а старик остался в своей мазанке — учить детвору и ждать совета. Что из этого выйдет, я старался не думать. Соврал — и сошло, вот что главное. Легко сошло.
Это меня тогда и успокоило: легко. А зря успокоило. Долги Тралану — что в дрейках, что во вранье — все под один рост, самый лютый. Просто срок у них не сразу.