Глава 17
Глава семнадцатая
*
Грянуло, как всё серьёзное грянет, — буднично.
Утром я спустился в зал, а у стола Барадраса стояли трое приезжих, и Барадрас, увидев меня через их плечи, сказал своим ровным голосом, в котором я уже умел слышать всякое:
— А вот и он. Релс, к тебе гости. С юга. — И добавил, не меняя тона: — Судя по перстням — не свататься.
Узколицый повернулся. Полгода прошло с «Восьми тарелок», полтора — с бродов, а он не переменился нисколько: те же перстни на белых пальцах, та же скука в глазах, которой люди его ремесла обозначают власть. Двое при нём были из простых — широкие, при железе, со скукой попроще.
— Серджо Релс, — сказал узколицый, и я в первый раз услышал от него своё имя. Лучше б не слышал: в его рту оно звучало как опись имущества. — Найдётся у гильдейского бойца минута для делового разговора? Дело, спешу заметить, законное. Совсем законное. Настолько законное, что при нём бумага.
И бумага была. Он развернул её на столе Барадраса, не спросясь, — и я прочёл, медленно, по-своему, но прочёл. Жалоба, поданная в Альд'руне по всей форме: серджо Вунал, почтенный балморский негоциант, разыскивает певицу, известную как Дилейна, каковая певица обманом присвоила золотые серьги тонкой работы, дар... стоимость... свидетели готовы... и просит почтенный Редоран, во исполнение закона, взять названную певицу под стражу впредь до разбирательства, а по разбирательству — выдать на юг.
Кража. Он объявил свои же серьги крадеными. Те самые, что при полном зале вложил ей в ладонь, — теперь по бумаге выходило, что она их «присвоила обманом», и свидетелей у него, ясно, хоть отбавляй: весь зал «Тарелок» вполголоса подтвердит что велено.
— Ловко, — сказал я. Горло у меня было сухое. — А я тут при чём, серджо? Я не судья.
— При том, — сказал узколицый скучно, — что бумага пойдёт в совет завтра. А могла бы не пойти вовсе. Серджо Вунал — человек широкий: верните вещь, уговорите певицу принести извинения лично — лично, серджо Релс, в Балморе, — и дело забыто. Он даже готов забыть некоторую... ночную самодеятельность с лодками. — Он в первый раз поглядел мне прямо в глаза, и скука в его глазах на миг разошлась, как вода над глубиной. — Подумайте до завтра. Мы стоим в «Альд Скаре». Славное место. Певица там, говорят, дивная.
И вышел, и двое его — следом, и в зале стало очень тихо, только Барадрас скрипел пером.
— Ты столбиком-то не стой, — сказал он мне, не поднимая головы. — Столбиком ты ей не поможешь. Иди вниз. Тебя Тралан спрашивал. С утра ещё. — Он дописал строчку. — Весёлое утро, а?
Тралан ждал внизу — и не один. У стены, сложив руки, стоял Гальбедир, и по его сложенным рукам я понял: разговор будет из тех, где мне слушать, а не говорить.
— Долг помнишь? — начал Тралан без разгона. — Который я записал сюда. Пришёл срок, Релс. Взыскиваю.
Я молчал. Утро набирало ход, как воз под горку.
— Дело такое, — сказал Тралан. — Совет затеял дознание — ты в курсе, твой дед-грамотей постарался. Дознание Вивеку надоело. Сжорингу нужен виноватый, и виноватый назначен: Перциус. Складно выходит: разбой у Дасара — гильдейским знаком, а кто в Альд'руне гильдия? Перциус. Его приказ, его люди, его ответ. Совету поднесут показания. — Он поглядел на меня ровно. — Твои, Релс. Ты стоял у той двери, тебя видели, ты и покажешь: посылал Перциус. Слово бойца против слова мастера, да ещё от того, кто там был, — это вес. Дознание получит виноватого, Сжоринг — чистую гильдию, ты — прощённый долг. И приплату.
— А Перциус?
— А Перциус получит то, что причитается мастерам, которые не понимают, чьё время настало. — Тралан пожал плечами. — Не твоя забота. Твоя забота — сказать десять слов перед советом.
Вот теперь всё лежало на столе, до последней монеты. Утром — узколицый с бумагой: сдай её. Днём — Тралан со своим счётом: сдай его. Два крюка, натянутые разом, и оба — в кость. И знаете, что я подумал в ту минуту? Не про честь, не про совесть — про арифметику. Про то, как ладно они сошлись, эти двое, в одно утро. Так не бывает, чтоб само. Вивек и Балмора, Сжоринг и Вунал — это ж одна рука, только пальцы разные. Меня брали в клещи по-хозяйски, не торопясь, как берут своё.
— Мне подумать надо, — сказал я.
— Думай, — легко согласился Тралан. — До завтра. Заодно подумай вот о чём: певицу твою совет выдаст на юг по бумаге, это дело решённое, — если не вступится кто-то из здешних, у кого вес. У Перциуса вес есть. Был. К завтрашнему вечеру не будет. А у меня — будет. Понимаешь, куда клоню? Покажешь на Перциуса — и я тебе твою певицу отобью у южных сам, лично, одним словом. Мне Вунал не указ, я Вивеку служу. — Он усмехнулся углом рта, впервые за разговор. — Ну? Всё сходится, Релс. У меня всегда всё сходится. За то и держат.
Я поднимался по своим четырнадцати ступеням — а они на этот раз были как все сорок, — и в башке у меня стояла одна картинка, ясная до рези. Ольвар в норе. «Мне ж и склянку первую свои поднесли». Вот так это и делается: тебе устраивают беду, потом продают из неё выход, потом ты уже ихний — весь, с потрохами, с певицей, с совестью. Конвейер. Я по нему ехал год и всё думал, что иду сам.
Сперва я рванул в «Альд Скар».
Не за советом — поглядеть своими глазами. Поглядел: узколицый уже вселился, лучшая комната наверху, и один из его широких сидел в зале у окна — просто сидел, со скукой на морде, как сидят на посту. Пасли её в открытую, по-хозяйски: мол, видим, знаем, никуда не денется.
Дилейну я поймал за кухней, в коридорчике. Времени было — на два слова, и я их сказал, только не те:
— Гости с юга в доме. Вунальские. Ты из «Скара» одна ни ногой, поняла? Вечером за тобой зайду.
— Это я и без тебя разглядела, у меня глаза спереди. — Она глядела на меня снизу вверх, внимательно, как умела одна она. — А теперь скажи остальное. Это ведь не всё.
— Всё.
— Врёшь.
— Вру, — сказал я. — Вечером доскажу. Честно. Мне сейчас бежать надо, от этого «бежать» много зависит.
Она постояла, посмотрела. Потом кивнула — медленно, будто взвесила и отложила на весах что-то нелёгкое:
— Беги. Только помни, о чём уговаривались. Я долги за враньё тоже записываю. Сюда, — и она без улыбки тронула себя за висок, и я аж споткнулся: жест был траланов, один в один, только рука другая. Бывают дни, когда всё на свете сговаривается говорить с тобой одними и теми же словами.
К Перциусу я вошёл без стука. Он поднял голову от бумаг — и, видно, что-то такое было у меня на роже, потому что он молча указал на табурет и молча же налил мне воды из кувшина.
Я выложил всё. Совсем всё — с самого начала, не с утра: обоз Дровоса, Дасарову дверь, враньё про Соврила, три крюка, узколицего с бумагой, Траланов счёт, «покажешь на Перциуса — отобью певицу». Говорил я долго; ни разу в жизни столько правды подряд не говорил, аж в горле пересохло, — допил его воду и налил ещё, без спросу.
Перциус выслушал не перебив. Потом сказал:
— Год. — И покачал головой. — Год я ждал, когда ты с этим придёшь. Думал, раньше дозреешь. Думал, после новобранцев — ну всё, готов. Нет, тебя, дурака, надо было за самое живое взять, чтоб ты дорогу-то разглядел. — Он встал, прошёлся. — Ладно. Хорошо, что пришёл. Плохо, что поздно, но поздно — это у нас, считай, семейное, у всей гильдии... Теперь слушай меня. Показания твои им нужны завтра, бумага в совет идёт завтра, — стало быть, ночь у нас есть. Ночь — это много, Релс. За ночь, бывает, целые гильдии кончаются, — он усмехнулся нехорошо, — и начинаются, бывает, тоже за ночь.
— И вот ещё что пойми, — добавил он, походив. — Знаешь, чем они меня резать будут? Соврилом. Стариком твоим. Он же на совете чистую правду сказал: гильдейские, ночью, у Дасара. Имён не назвал — он их и не знал, кроме твоего лица. А теперь гляди, как эта правда работает: гильдейские — чьи? Альд'рунские. Альд'рунские — чьи? Мои. Сжорингу и подсказывать не надо, совет сам дорожку протопчет, останется только твои десять слов сверху положить — и готово: Перциус посылал. Понял теперь, что такое правда в чужих руках? Оружие обоюдоострое, без рукояти: кто перехватил — того и режет. Старик, святая душа, честностью своей зарядил пушку — а наводить её будет Сжоринг. В меня.
— Так что ж, зря он...
— Не зря, — отрезал Перциус. — Правда зря не бывает. Бывает — недодержана. Наша с тобой ночная работа — перехватить её за рукоять раньше них. Соврил видел троих. Двоих — со спины. Вот пусть спины и обретут имена — только настоящие: Гальбедир и второй ваш, Тихоня. И пусть найдётся тот, кто скажет, кто их посылал. По-настоящему кто.
— Это ж я и есть, — сказал я медленно. — Только показать мне придётся не на тебя. На Тралана. И про Дасара, и про обоз, и про себя — всё.
— Всё, — согласился Перциус, глядя мне в глаза. — Про себя — всё, Релс. Иначе не работает: свидетель с чистой рубахой им не страшен, они его перекупят или утопят. А свидетель, который топит себя вместе с ними, — это, брат, страшно. Против такого у них приёма нет. — Он помолчал. — Цену понимаешь? Разбой, лжесвидетельство прошлое — совет может и тебя... прижать. Я вступлюсь, слово дам, но обещать не буду.
Я подумал про Ольвара в норе. Про Тирена, который плавает. Про неё — в доме, где по коридорам скучают широкие морды.
— Понимаю, — сказал я. — Согласен. Дальше что?
— Воевать, — сказал Перциус просто. — Только не так, как ты привык, — не кулаками. Кулаками у них больше. Будем воевать бумагой, свидетелями и чужой жадностью — этого добра у них столько, что об него же и споткнутся. — Он подошёл к столу, разгрёб карты. — Садись. Считать будем, кто нам нужен до рассвета. И начнём, не поверишь, с воров.
— С Аэнгота?!
— С Аэнгота, — кивнул Перциус. — Война, парень, — это искусство находить друзей среди тех, кто тебя вчера резал. Меня этому Легион выучил, в молодости ещё, — там без этого на севере не живут... Ну, чего глядишь? Записывай, грамотей. Учись, пока я живой, — и постарайся, чтоб я живой и остался, мне это представляется важным.
И мы сели считать. А за окном, наверху, город доживал свой обычный вечер, и где-то в «Альд Скаре» пела Дилейна — для зала, в котором, попивая лучший флин, сидел узколицый с перстнями и слушал, как поёт его завтрашняя добыча.
Про ту ночь — самую длинную в моей жизни — расскажу подряд и по порядку. Потому что в ней всё и решилось. Не назавтра, при свете, при свидетелях, — а ночью, как всё у нас на острове решается. Ночь — время честное. При ней хоть видно, что творишь.