Глава 16
Глава шестнадцатая
*
Тюк торговки я сдал в первый же вечер — в лавку всякой всячины под Скаром, той самой, пятой из пяти, хозяину с глазами человека, который ничему не удивляется, потому что всё уже видел дважды.
Что в тюке — не знаю до сих пор. Честно. Он был увесистый, шуршал и один раз, на ухабе, как будто звякнул. Я двое суток ехал рядом с ним и не заглянул — вот чем горжусь, тем и горжусь. Год назад заглянул бы на первом привале. Учёный стал: чужие тюки — как чужие письма, познания в них стоят дороже, чем платят за доставку. Хозяин лавки принял груз, кивнул и сказал: «Передай — сочтено». Кому передать, не уточнил. Я и не спросил. Вся эта наука — не спрашивать — давалась мне когда-то тяжело, а теперь шла как по маслу. Не знаю, хвастаюсь я сейчас или жалуюсь.
В гильдии меня встретил Барадрас — поднял глаза от своих столбиков, оглядел с ног до головы:
— Живой. Целый. И даже, — он потянул носом, — рыбой пахнет. Хорошо съездил?
— Не жалуюсь.
— Перциус спрашивал, вернулся ли. Дважды. — Барадрас вернулся к столбикам и добавил без выражения: — Второй раз — сегодня утром. А слух про певицу в «Альд Скаре» пришёл вчера. Считать умеешь, вот и посчитай.
Считать я умел. Город у нас маленький: не успела Дилейна распеться, а уже вся гильдия знала, кого привёз южанин с обозом. Скрывать я, положим, и не собирался — но одно дело не скрывать, другое — когда тебя посчитали раньше, чем ты вошёл в дверь.
А недели три, вслед за тем, были хорошие. Скажу больше: лучшие. Я такие недели до того видал только у других и был уверен, что их выдают по особому списку, в котором меня нет.
Дилейна спелась с «Альд Скаром» с ходу — да как: прежний хозяин её помнил и на радостях выторговал себе у неё вдвое больше вечеров, а она у него — вдвое лучше долю и комнату наверху. «Я теперь оседлая, Релс, — оседлым положено гнездо». Гнездо она вила из ничего, по-птичьи: занавеска, кувшин с трамовыми ветками — не цветы, но стоят год, — мой платок на гвозде. Платок кочевал с ней из города в город, я это отметил и хожу гордый по сей день.
Я работал наряды, вечерами сидел в её углу, после закрытия провожал её наверх — и у той двери мы застревали, как застревает всё хорошее: на полчаса, на час, пока снизу не начинал грохотать посудой хозяин, самый деликатный человек в Альд'руне. И серый, костяной, пепельный Альд'рун стал у меня на глазах лучшим городом Тамриэля. Гильдейские повадились в «Альд Скар» слушать — Эргнир-кузнец, оказалось, под песни плачет, как дитя, только молотом грозит, если заметишь. Даже Барадрас пришёл раз, просидел вечер с одной кружкой мацта и ушёл, не сказав ни слова, а назавтра выдал мне наряд поближе к городу — «чтоб к вечеру успевал», и это была самая длинная нежность, на какую я его знал способным.
Про пари я, кстати, узнал случайно — Эргнир проболтался у горна. Внизу, оказывается, снова держали ставки на меня: женится южанин до зимы или сбежит. Я пошёл к Барадрасу разбираться — он даже глаз от столбиков не поднял:
— Что ставил, то и ставил. Дело хозяйское.
— Ну хоть скажи, на что поставил-то!
— На тебя я поставил, — сказал Барадрас скучно. — Второй раз уже, заметь. Первый раз ты мне пять дрейков отработал — до лета продержался. Не подведи и теперь, у меня на тебя целых десять.
И вот поди пойми: то ли меня оскорбили, то ли в меня верят. Я решил, что верят, — с деньгами оно всегда убедительней выходит.
О Балморе мы не говорили. Уговора такого не было — само собой вышло: как отрезало рекой. Только раз она спросила, штопая мне рукав: «Искать-то будут, как думаешь?» — «Пусть ищут, — сказал я. — Остров большой». Соврал наполовину: остров большой, да гильдия у Вунала с нами одна на всех. Но у неё было гнездо, у меня — её угол по вечерам, и портить это раньше срока я не дал бы никому, включая собственную голову.
Голова, впрочем, своё взяла. Она у меня всегда своё берёт — с опозданием, зато с процентами.
Новости про Соврила я узнал стороной, от словоохотливого соседа его, на рынке.
Совет-то, оказывается, состоялся — ещё когда я плыл под сетями. И старик мой на него дошёл. Встал, при всём собрании, тридцатилетний знак на грудь — и выложил про ночь у Дасара всё: и про троих, и про гильдейское имя, которым прикрывались, и про то, у кого нынче гильдия в кулаке. Шум, говорил сосед, поднялся знатный: Редоран честь блюдёт, разбоя под чужим знаком не любит, Аэнгот со своей жалобой пришёлся в самую масть. Совет постановил дознание. Дознание, ясно, увязнет — у Сжоринговых и в совете руки есть, — но пятно легло, и пятно громкое.
А старик — жив. Ходит, учит детвору, только теперь при нём вечерами сидят двое крысиных, Аэнготова охрана: гильдия воров своего свидетеля бережёт пуще казны. Вот ведь как повернулось: вора приставили стеречь честного человека от бойцов. В этом городе, если приглядеться, всё стоит на голове, и все делают вид, что так и надо.
К Соврилу я сходил сам — назавтра, с виквитовыми лепёшками, будто к родне.
У мазанки его и впрямь сидели двое крысиных — молодые, скучающие, при ножах. Меня они срисовали шагов за двадцать, и старший поднялся навстречу с той ленивой готовностью, по которой узнаёшь людей, умеющих быстро. «К деду», — сказал я и показал лепёшки. «Дед! — заорал крысиный, не сводя с меня глаз. — К тебе гильдейский! Пускать?» — «Этого пускай, — отозвалось из мазанки. — Этот с лепёшками не убивает».
Соврил за эти месяцы сдал телом — суше стал, тише в движениях, — а глаза, наоборот, помолодели. Так бывает с людьми, которые доделали отложенное. Он рассказал мне про совет короче соседа и точнее: дознание увязнет, тут сосед прав, но Аэнгот получил бумагу, а бумага в редоранском городе — оружие долгое; Сжоринговым теперь придётся сидеть тише, и это уже не пустяк.
— А охрана мне, — он кивнул на дверь, — не от твоих, малый, не льсти им. От дурных голов вообще. Аэнгот бережёт не Соврила — свидетеля. Помру своей смертью — он первый расстроится: столько корму в бумагу вложено... — Старик усмехнулся и стал серьёзный. — Ты вот что. Ты в ту ночь у двери стоял, это в бумаге есть, без имени, — но имена, малый, имеют свойство досыпаться в бумаги позже. Ежели дознание всё ж докопается — тебе решать придётся, с какой ты стороны той двери. Заранее реши. На месте такое не решается, на месте только ноги решают.
Я шёл от него с этим «заранее реши» — а внутри у меня со скрипом проворачивалось то же, что тогда у Дживвула в глазах. Старик выступил. Стало быть, никуда не уехал. Стало быть, моё «уедет в Гнисис, я убедил» лежит теперь перед Траланом голое, как есть — враньё от первого до последнего слова.
Оставалось ждать, когда меня позовут вниз. Позвали через два дня.
Тралан гонял меня деревяхой час — молча, как всегда, только нынче жёстче обычного, и я к концу часа был мокрый насквозь и понимал, что это не наука. Это предисловие.
— Старик-то, — сказал он наконец, опуская деревяху, — до Гнисиса не доехал. Заплутал, видать. Аж на совет занесло.
Я молчал. Отпираться было глупо, каяться — глупее.
— Ты мне соврал, — продолжал Тралан ровно, без злости, и от этой ровности у меня стыла спина. — В глаза. Складно, кстати, соврал, я почти купился — моя школа, приятно поглядеть. — Он повесил деревяху на стойку, аккуратно, как всё, что делал. — Знаешь, что бывает за такое у серьёзных людей?
— Знаю. Плавают.
— Плавают, — согласился он. — Но ты не поплывёшь. Пока. И знаешь почему? — Он повернулся, и я в первый раз увидел у него на лице что-то живое: любопытство. — Потому что ты мне соврал не за дрейки и не со страху. Ты соврал, потому что не смог сделать дело, а признаться в этом не смог тоже. Гордый. Это, парень, редкая порода вранья — самая, я бы сказал, перспективная. Из тех, кто так врёт, выходят большие люди. Или покойники, — он подумал, — но это, в сущности, те же большие люди, только быстрее.
Он подошёл ближе — на дистанцию, с которой, я знал, не уворачиваются.
— Долг твой я запишу, — сказал он тихо. — Не в книгу — сюда. — Он не тронул лоб, не тронул грудь; просто сказал «сюда», и стало ясно куда. — И взыщу, когда мне будет надо, тем, чем мне будет надо. А пока живи. Работай. Пой песни. — Пауза была короткая, в полвздоха, но я её услышал. — Хорошо, кстати, поёт. Твоя-то. Весь город хвалит. Береги.
И отвернулся к своим стойкам, показывая, что разговор окончен.
Вот и вся сцена. Ни крика, ни ножа, ни «ты покойник». Он даже слова «певица» не сказал — «твоя-то». А я поднимался по своим четырнадцати ступеням, и ноги у меня были как из сырой глины, потому что я понял всё, что было сказано, и особенно всё, что сказано не было. У Тралана на меня теперь лежало три крюка: враньё, Балмора и она. И тянуть он будет за тот, что держит крепче. А крепче всех — я это знал, и он знал, что я знаю, — держал третий.
Вечером я сидел в её углу в «Альд Скаре», слушал, как она поёт, и впервые за три хорошие недели не слышал ни слова.
Она заметила, конечно, — она всё замечала. После круга подсела, поглядела:
— Морда у тебя, Релс, как у гуара, что везёт чужое.
— Устал, — говорю. — Наряд дурной был.
— Ага, — сказала она. — Наряд. — И больше не спрашивала, только просидела со мной на десять минут дольше обычного, и перед уходом, уже поднявшись, вдруг наклонилась и сказала мне на ухо, тихо и очень спокойно: — Ты только вот что запомни. Я тебе не гиря на ногах. Если из-за меня прижмут — ты мне скажи, а не решай за меня. Я решать сама умею, у меня это лучше твоего выходит. Понял, нет?
— Понял, — сказал я.
Соврал, конечно. То есть — понял, но уже решал. Сам, за неё, в одиночку, как привык, как всю жизнь. Дверь — моё место, а у двери, известно, думают в одиночку.
Надо было к Перциусу идти. Вот что я решил, поднимаясь к себе той ночью по гильдейской лестнице. Не с доносом — с разговором. Про Сжоринга, про крюки, про «взыщу, когда будет надо». Перциус говорил: вернись, мне нужны люди, у которых не всё продано. У меня было продано много, врать не стану. Но не всё. Ещё — не всё.
Дойти до него я не успел. Утром грянуло такое, что все мои решения пошли пеплом по ветру, — и дальше уже не я выбирал, где стоять. Дальше выбирало само.