Глава 6
Глава шестая
*
После обоза жизнь встала на серую колею, и колея эта мне не нравилась, но катила.
Днём — наряды от Барадраса да Траланова наука внизу: он теперь ставил мне работу со щитом и всё чаще кивал вместо «мёртв», а кивок Тралана стоил иной похвалы. Вечером — «Крыса», кружка, но уже без размаха: тридцать дрейков не пять сотен, да и снулого с рыбьими глазами я обходил, как лужу. Не потому что сила воли — какая у меня воля. Просто денег не было, а в долг он не верил. Скажу как есть: меня в ту пору держала бедность. Дешёвле сторожа не придумали.
В один из таких вечеров Барадрас сунул мне пакет:
— Снесёшь в «Альд Скар». Постояльцу, купцу из Гнисиса, в собственные руки. И не шляйся, одна нога здесь.
«Альд Скар» — это вам не «Крыса». Гостиница под самой раковиной, чистая публика: купцы, храмовые, редоранская родня победнее. Таких, как я, туда пускают через раз и глядят вслед. Я нашёл купца, отдал пакет, взял расписку — и уже шёл к дверям, когда в общем зале ударили в барабанчик.
И запела женщина.
Я в песнях не разбираюсь. У нас в артели пели, когда напивались, — вой да рёв, у отца в кабаках пели ещё хуже. Так что объяснить, что это была за песня, я не сумею. Скажу, что было: я встал. Посреди зала, с распиской в руке, как столб, — встал и стоял, пока она не допела. И весь зал стоял или сидел так же — купцы, храмовые, половой с подносом. Никто не жрал. В «Альд Скаре» — и никто не жрал.
Она была данмерка, молодая, в простом синем платье. Не красавица из тех, что на вывесках малюют, — лицо живое, острое, глазищи в пол-лица, и когда она пела, в зале делалось так, будто открыли окно, а за окном не пепел, а что-то другое. Юг какой-нибудь. Море, которого я не видел, — не то, стальное, по которому меня возило, а тёплое, которое, говорят, бывает.
Допела. Зал очнулся, загремел, ей кинули монет на барабанчик. Она поклонилась — весело, без подобострастия, как кланяются равным, — и запела другое, плясовое, и пошла между столами, приплясывая, и зал захлопал в лад, и я поймал себя на том, что тоже хлопаю. С распиской в зубах. Хлопаю.
Одна беда: не я один такой стоял столбом.
За ближним к ней столом гулял редоранец — молодой, из родовитых, при мече и перстнях, уже хорошо тёплый. И когда она, приплясывая, поравнялась с его столом, он ухватил её за запястье. Не сильно даже — по-хозяйски. Так берут своё.
— Спой мне, — сказал он. — Отдельно. Наверху.
Зал сделал вид, что не слышит. Родовитый, при мече, — кому охота. Певица улыбнулась ему — я видел, чего ей стоила эта улыбка, у неё только глаза не улыбались — и попробовала высвободить руку, легко, будто в танце. Он сжал крепче.
Ну а дальше вы уже поняли. Я про себя ещё ничего не понял, а ноги уже несли. Через зал, между столами, и расписка куда-то делась, и в башке было пусто и звонко, как перед дракой, — только одна мысль болталась: он же её лапает, а она поёт. Она ПОЁТ. Так нельзя.
— Серджо, — сказал я, подойдя. Вежливо сказал, Траланова школа: голос ровный, руки на виду. — Отпусти руку. Она не для того.
Редоранец поднял на меня глаза — мутные, весёлые, злые. Оглядел: южанин, безродный, меч дрянной.
— А ты кто? — искренне удивился он. — Её гуар сторожевой?
— Я из Гильдии бойцов, — сказал я. Как будто это что-то значило.
— А, наёмное мясо. — Он заулыбался шире и встал, не выпуская её руки. Позади него поднялись ещё двое — родня или прихлебатели. — Ну давай, мясо. Покажи, чему вас там учат, в вашем хлеву.
И вот тут — запомните это, потому что я запомнил на всю жизнь, — она расхохоталась.
Звонко, весело, на весь зал. Выдернула руку — не из его хватки, а как-то сквозь, играючи, будто хватки и не было, — крутнулась, ударила в барабанчик и пропела прямо ему в лицо, на плясовой мотив, четыре строчки. Про молодого петуха, что кукарекает на чужом дворе, а куры-то дома не кормлены. Складно, быстро, зло — я половину не поймал, а зал поймал всё: грохнуло таким хохотом, что с балок пыль посыпалась. Смеялись купцы, смеялись храмовые, смеялся, не удержавшись, один из его же прихлебателей — и получил локтем.
Драться после такого было нельзя. Не с кем: против хохота меча нет. Родовитый постоял, багровый, посреди этого веселья, кинул на стол монету, будто плюнул, и вышел, и дверь за ним хлопнула, и зал грохнул вдогонку ещё раз.
А она повернулась ко мне. Вблизи глазищи оказались ещё больше, и в них плясали черти.
— А ты хорош, — сказала она. — «Отпусти руку, она не для того». Это ты что ж, драться за меня собрался? С Ллетри? У него родни — пол-Скара, тебя бы завтра в пепле нашли.
— Ну и нашли бы, — буркнул я. Умно, да? Полжизни готовился к разговору с такой вот — и на́ тебе, выдал.
Она поглядела на меня внимательно. Смех из глаз никуда не делся, но за смехом появилось что-то ещё, вроде как она прикинула мне цену — не в дрейках, по-другому.
— Дурень, — сказала она почти ласково. — Настоящий. Я думала, вас, настоящих, повывели. Как звать?
— Релс.
— А я Дилейна. — Она подхватила барабанчик под мышку. — Сядь вон там и не дерись ни с кем до конца вечера, Релс. Я допою — расскажешь, за что тебя из приличных мест гоняют. По роже вижу, что гоняют.
Я просидел до конца вечера. И ещё после конца, когда зал опустел, а половой стал греметь лавками — намекать.
Рассказывал, понятно, не всё. Про броды смолчал, про обоз смолчал, про склянки смолчал — наврал с три короба, как у нас, у весёлых, водится: про башню, про костяных лордов, про рогатое из дыры. Про север, короче. Она слушала, подперев щёку, и смеялась, где надо, — только я быстро понял, что смеётся она не туда, куда я вру, а туда, где я, сам не заметив, говорю правду. На вранье у неё ухо было как у Тралана на замах.
Один раз она спросила — между делом, вертя в пальцах монетку с барабанчика:
— А драться тебе нравится?
— Нравится, — говорю. Честно причём.
— Врёшь, — сказала она, не задумавшись. — То есть врёшь наполовину. Тебе не драться нравится. Тебе нравится, что после драки на тебя смотрят. Пока махаешься — на тебя все смотрят, а как перестал — никому не нужен. Вот ты и махаешься. — И подкинула монетку, поймала. — У меня так же с песней было по молодости. Пела, чтоб смотрели. Потом отболело — теперь пою, чтоб пелось. Твоё, глядишь, тоже отболит.
Я хотел огрызнуться и не нашёл чем. Она за вечер второй раз попала туда, куда Тралан деревяхой не всегда попадал.
А потом она допевала последний круг, и среди прочего завела южную — тихую, из тех, что у нас бабы тянут над люльками, я и слов-то не помнил, а горло помнило. Мать такую пела. Не мне, наверное, — себе, над корытом, — но в доме она звучала, покуда дом был. Я досидел до середины и вышел в сени. Дуло там, в сенях, страшно. Глаза продуло, всё продуло. Постоял, вернулся. Дилейна ничего не сказала, только поглядела поверх барабанчика — и не улыбнулась, вот что я отметил. Умела не улыбаться, когда не надо. Редкое умение, я после узнал, какое редкое.
— Складно брешешь, — подытожила она под конец вечера. — Прямо песня. Только грустная она у тебя, песня, вот что. Ты когда про свою гильдию говоришь — у тебя морда, как у гуара, что везёт чужое. Тяжело и не своё.
— А у тебя? — огрызнулся я. — Петь по кабакам чужим дядькам — своё?
Зря сказал. Думал — обидится. А она поглядела на меня спокойно и сказала просто:
— Своё. Песня всегда своя, где её ни пой. В том и фокус, Релс: делай своё — и хоть в яме живи, а всё богач. — И встала, и подхватила барабанчик. — Всё, ступай. Мне вставать рано, я в этом сарае ещё две недели пою, пока не расторгуюсь на дорогу до Балморы.
— А потом?
— А потом дорога. — Она усмехнулась. — Я, Релс, из перелётных. На месте сижу, пока поётся.
Шёл я в гильдию через ночной Альд'рун, и пепел под сапогами скрипел как-то по-другому. Две недели, думал. Поёт в «Альд Скаре» две недели. Это ж сколько поводов можно найти зайти в «Альд Скар», если с умом? Повод первый: вернуть купцу расписку, которую я так и унёс в кулаке смятой. Уже неплохо. А там придумаем.
О склянке я в тот вечер не вспомнил ни разу. Заметил это уже на койке, засыпая, и удивиться толком не успел — уснул.
Звали её Дилейна. Я это имя потом много раз пробовал забыть — по-всякому, и с помощью склянки тоже. Не вышло. Оно и к лучшему, что не вышло. Хотя как поглядеть.