Глава 18
Глава восемнадцатая
*
В «Крысу в котелке» мы вошли вдвоём, за полночь, — глава Гильдии бойцов и её самый сомнительный боец, — и зал сделал то, чего я в «Крысе» ещё не видал: замолчал весь, разом, как обрубленный.
Перциус прошёл через это молчание, как через пустую комнату, к стойке:
— Аэнгота мне. Скажи — Перциус. По делу, которое ему понравится.
Аэнгот принял нас в задней комнате, среди весов, лупы и замочков, — сухонький босмер с пальцами ювелира и глазами ростовщика. На меня он поглядел так, что стало ясно: про дверь у Дасара тут помнят в лицах.
— Надо же, — сказал он вместо приветствия. — Мастер бойцов. У меня. Ночью. — Он и не привстал. — Что стряслось — не спрашиваю. Спрашиваю: что принесли. Это, мастер, разные вопросы.
— Имена в твою бумагу, — сказал Перциус. — Настоящие. Двое исполнителей и тот, кто посылал. Плюс свидетель, который стоял у двери и скажет это совету в глаза. — Он кивнул на меня. — Вот он скажет.
Аэнгот поднял лупу — честное слово, лупу — и оглядел меня через неё, как камешек с дефектом.
— Этот? Который и стоял? — Он поцокал. — Свидетель с грязными руками. Прелесть какая. И что ж он попросит за то, что утопит себя вместе с вашим Траланом?
— Ничего, — сказал я. Впервые за ночь открыл рот — и сам удивился, до чего спокойно вышло. — Я не продаю. Я отдаю. Разница как раз по твоей части: ты ж ювелир, вес от цены отличаешь.
Аэнгот отложил лупу и посмотрел на меня уже без неё, долго. Потом на Перциуса:
— Где ты их берёшь, таких? Ладно. Имена — это хорошо, имена — это зубы для моей бумаги... Но у вас, я чую, встречный лист. Излагайте.
Изложили: охрану Соврилу — вдвое, с этой ночи; и глаза — на «Альд Скар», на узколицего с его широкими, на каждый их шаг до совета. Аэнгот торговался с наслаждением, как торгуются не за выгоду, а за сам процесс. Выторговал себе на будущее «одну услугу гильдии, по предъявлении».
— В разумных пределах, — уточнил Перциус.
— «Разумные пределы». — Аэнгот поморщился, будто надкусил кислое. — Услуга или услуга, мастер. Или милостыня. Ну да ладно, я нынче добрый. Вот вам задаром, цените. Тралан ваш вчера гонца послал. Верхового. Спешного.
— На Вивек, — сказал Перциус.
— На Вивек, — кивнул Аэнгот. — К полудню он будет знать, что хозяин в курсе. А кто с хозяином за спиной — тот наглеет. Считайте.
И под конец, провожая, он сказал мне в спину:
— А старику твоему повезло, что ты дверь тогда держал снаружи. Дверь — она, знаешь, с двух сторон держится. Ну, поглядим, с какой ты завтра.
Все сговорились про мои двери. Решительно все.
От воров — к грамотею. Ночь пошла по второму кругу.
Соврил открыл сразу — не спал; у стариков с этим просто, они говорят: отосплюсь после. Выслушал, зажёг вторую свечу, достал лист. И я продиктовал ему свои показания — все, по порядку: обоз Дровоса, «гляди, какие звёзды», дверь у Дасара, «крысы, гильдейские мы», Траланово «контракт чистый», Траланово взыскание, Сжорингово имя. Про себя — всё, как уговорено: где стоял, что держал, что взял.
Соврил писал ровно, не поднимая головы, только раз — на «гильдейские мы, дед» — перо у него запнулось. Самую малость, на волос. Дописал, посыпал песком, поднял глаза:
— Стало быть, это ты и был. С фонарём который разговаривал.
— Я.
— То-то голос мне твой сразу... — Он не договорил, махнул рукой. — Ладно. Подписывать будешь сам, я тебя за месяц какой-никакой грамоте выучил, срамиться не смей. Вот здесь. И здесь.
Я подписал — медленно, высунув язык, как его детвора над прописями, — и Соврил забрал лист, а сверху положил второй, уже исписанный: своё дополнение. Про то, что две бумаги — дасаровская и вунальская — писаны хоть и разными руками, да под одну диктовку, и что совету Редорана стоило бы спросить себя, с каких пор он взыскивает долги для южных негоциантов.
— Это я сам зачту, — сказал он. — Меня выслушают. Я скучный, старый, при знаке. Таких слушают лучше, чем молодых да языкастых. Запомни, пригодится. — Он поглядел на меня поверх свечи. — Страшно, малый?
— Страшно, — сказал я. Врать ему было как-то уже и глупо.
— Хорошо, что страшно, — кивнул Соврил. — На совет надо ходить со страхом, как на бой. Кто без страха ходит — тот врёт или дурак, а совет и вранья, и дури нанюхался, у него на них чутьё. А ты иди как есть, со страхом и с правдой, — такое там раз в десять лет показывают, сбегутся глядеть.
В «Альд Скар» я добрался в четвёртом часу. Обещал «вечером» — пришёл, считай, к заутрене. И она не спала — сидела в своей комнатке при свече, прямая, и по её прямой спине я всё понял ещё с порога.
— Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Рассказывать будешь?
— Буду. Всё буду.
— А я уже половину знаю. — Она повернулась, и глаза у неё были сухие и тёмные. — Широкий внизу пьян и болтлив, а я пою и слушаю, у меня работа такая. Бумага. Кража. Серьги мои — краденые, я — воровка, меня — на юг. Так?
— Так.
— И знал с утра. А сказал «из дома ни ногой». Как собачке. — Голоса она не подняла, и это было хуже крика. — Мы ж уговаривались, Релс.
И я сел и рассказал. Всё — второй раз за ночь, а за день, считай, третий: язык уже сам знал дорогу. Тралан, Перциус, Аэнгот, Соврил, показания, завтрашний совет и то, что за показания эти меня, может, самого прижмут, и что я, дурак, молчал утром не от геройства, а от страха — за неё решал, потому что за себя решать проще, когда за неё.
Она выслушала. Помолчала. Потом сказала:
— Обидно не что молчал. Обидно — что ты до сих пор не понял, с кем связался. — Встала, откинула крышку сундука, достала из-под белья плоский свёрток. — На. Читай. Ты ж грамотный теперь.
В свёртке была бумага — с подписью и числом. Дульнея Ралаал, хозяйка «Восьми тарелок», удостоверяла, что серьги золотой работы получены ею от певицы Дилейны в уплату долга, открыто, при людях, а прежде того даны были певице в дар серджо Вуналом при полном зале, чему свидетелей — сколько угодно, и она, Дульнея, первая.
— Дульнея всучила, — сказала Дилейна. — Как уходили. «С такими людьми, девочка, счёт держи на бумаге». Я смеюсь: куда мне её? А она — «под бельё, до чёрного дня». — Дилейна забрала лист, сложила. — Вот и пришёл, чёрный день. Завтра сама совету и предъявлю. Сама, Релс. Своим голосом. Я залы держу двенадцать лет. Совет — это тоже зал. Поглядим, чей.
Я сидел и смотрел на неё во все глаза. Страшно мне за неё было — до тошноты. И горд я ею был — до тошноты же, всё вместе, вперемешку.
— Страшно тебе? — спросил я.
— Мне? — Она фыркнула. — Я двенадцать лет пою по кабакам. Пьяный орёт «спой про купола», голос сел, а не споёшь — кружкой в спину. Вот это страшно. А тут — двадцать трезвых старцев, и молчат, пока я пою. Не совет — мечта.
Только руки выдавали: складывали Дульнеину бумагу вдвое, вчетверо, некуда уж — а всё складывали. Я поглядел на руки. Она поймала взгляд.
— Ну страшно, — сказала тихо. — И что. Ты вон тоже трясёшься.
— Не трясусь.
— Трясёшься. И зубами скрипишь во сне. Весь «Альд Скар» знает. — Она задула свечу. — Надень завтра чистое. На войну — в чистом, мать говорила. Одно путное от неё и слышала.
— А потом?
— А потом иди сюда и молчи. Два часа всего. Намолчаться хочу.
Про лавку всякой всячины скажу коротко: зашёл я и туда, на рассвете, по пути в гильдию.
Хозяин с непроницаемыми глазами выслушал: если завтра... то есть уже сегодня... всё пойдёт скверно — певице из «Альд Скара» может понадобиться дорога. Быстрая. Он поглядел на меня и сказал: «Дорога есть всегда. Скажешь — сочтено». И всё, и я вышел. Не знаю, чего мне это будет стоить и у кого. Страховка — она вся такая: платишь не глядя, лишь бы не пригодилась.
В гильдии меня ждал Перциус — небритый, серый, при полном параде: панцирь, мастерская цепь, всё как на смотр.
— Бумаги? — спросил он.
— У Соврила. Придёт с ними сам, к полудню.
— Певица?
— Придёт сама. С бумагой, какой ты не ждёшь. — Я не удержался, ухмыльнулся: — У Вунала краденое отыскалось, серджо. Только не у нас.
Перциус выслушал про Дульнеину расписку — и в первый раз за сутки усмехнулся по-человечески:
— Ай да хозяйка. Ай да счёт. — Потом согнал усмешку и стал считать вслух, загибая пальцы: — Стало быть, к полудню. Соврил — с двумя бумагами, при крысиной охране до самых дверей совета, Аэнгот дал слово. Певица твоя — с распиской, сама, своим голосом. Ты — с показаниями, живой и трезвый, это в твоём случае отдельный пункт. Я — со словом мастера и с цепью, совет на цепь смотрит, так уж заведено. Аэнготовы глаза — на «Альд Скаре», на узколицем: шаг его — и мы знаем. Всё? Всё. Красиво? Красиво. — Он опустил руку. — Расклад наш ты знаешь, прорехи в нём тоже. Одного мы с тобой не рассчитали и рассчитать не могли: что сделает Тралан, когда поймёт, что показаний ему не видать. А поймёт он раньше полудня — у него в этом доме ушей больше, чем у нас с тобой вместе.
Как в воду глядел. Тралан понял раньше. И то, что он сделал, в наших с Перциусом бумагах не значилось.