Глава 15
Глава пятнадцатая
*
Нижние мостки я нашёл по запаху — рыбные ряды в любом городе ищутся носом, без карты.
Торговку в синем платке — тоже: платок сидел на немолодой данмерке, сухой и прямой, как весло, торговавшей с лотка вяленым сальтрисовым угрём и прочей речной снедью. Я к ней не пошёл сразу. Я, как учили, сперва погулял по рядам, приценился там-сям, оглядел, не глядит ли кто, — короче, вёл себя так подозрительно, как только может себя вести здоровый лоб, которому не нужна рыба, в рыбном ряду. Дозрел, подошёл. В горле пересохло. Пароль я репетировал со вчера — два слова, казалось бы.
— Рыбы мне, — сказал я. И добавил шёпотом, наклонившись: — Я от этого... от травника.
— От какого травника? — спросила торговка в полный голос.
Я поплыл. Мне же ясно было сказано: не спросит. А она спросила. Может, платок не тот? Может, платков тут синих — пол-ряда?
— Ну... такой. С котом. Кот говорящий, полосатый, с ножиком...
— А, с ножиком, — покивала торговка. — Знаю. Дальше по ряду третий лоток, там коты с ножами, русалки с бородой и прочий товар для перегревшихся. А у меня рыба. Брать будешь?
— Буду, — сказал я убито. И купил угря. И стоял с этим угрём, как дурень с писаной торбой, поворачиваясь уходить.
— Э, — сказала торговка мне в спину, негромко уже, нормальным голосом. — Угорь до вечера не лежит. Заходи с ним на закате, вон в тот сарай, там ледник. Заодно и поговорим про твоего травника. И не оборачивайся ты так, ради всех богов, — у тебя шея скрипит на весь ряд.
Вот так это делается у знающих людей, если кто не в курсе. А пароль — пароль это для того, чтоб поглядеть, какой ты дурак и как быстро плывёшь. Я, судя по угрю, поплыл со скоростью хорошей плоскодонки.
На закате, в сарае, среди ледника и рыбных корзин, торговка выслушала меня — уже без балагана, серьёзно, с лицом человека, который таких историй наслушался на три жизни.
— Певица из «Тарелок», — сказала она. — Знаю её. Слыхала даже. — Помолчала. — Мы, парень, вообще-то другим занимаемся. Наш товар — люди с ошейниками, у которых кроме нас никого. Твоя — вольная, красивая, при ремесле.
— Вольная, — сказал я. — Ага. Из города её не выпускают, караванам сказано, долг растёт, барабанщику пальцы посчитали. Вольная — просто клетка без прутьев. У ваших хоть ошейник видно.
Торговка поглядела на меня внимательно. Долго.
— Складно излагаешь, — сказала она наконец. — Травник, что ль, надоумил?
— Сам дошёл. По себе знаю, как оно — когда клетку не видно.
— Ишь ты. — Она пожевала губами. — Ладно. Клетка есть клетка, в этом ты прав, а прав — так и помощь положена. Слушай сюда, повторять не буду...
План был такой простой, что я сперва расстроился. Никаких тайных ходов, никаких боёв: раз в неделю, в ночь на рыночный день, вниз по Одаю уходит плоскодонка с уловом — к рыбачьим пристаням у Хла Оада. Лодка досмотру не подлежит: рыбник, что её водит, двадцать лет платит кому надо, и груз его — рыба, всегда рыба, кто ж полезет нюхать корзины. Вот в корзины и сядем. Не буквально, — успокоила торговка, глянув на мою рожу, — под сети ляжете, на дно, на два часа тишины. С пристани заберёт воз — наш, с товаром на север. Дальше — дорога как дорога.
— Когда?
— Послезавтра ночь. Раньше не будет, позже — гляди сам, у твоей певицы, говоришь, долг растёт. — Она начала перекладывать корзину, показывая, что разговор к концу. — Плата с вас — не дрейками. Дрейков у тебя, по роже вижу, смешно. Довезёшь до Альд'руна тюк — отдашь, кому скажу. Не спрашивай что. Догадаешься сам — забудь.
Я не спрашивал. Я уже учёный: у всякой доброты свой довесок, и этот был ещё божеский.
Два дня я не жил, а тикал.
Дилейне я всё выложил в ту же ночь, через заднюю дверь. Думал — обрадуется. А она сперва упёрлась, да как: Дульнея. Долг-то насчитан на хозяйку, за неё, — уедет она, а долг останется, и стрясут с Дульнеи, которая её, между прочим, не выгнала, хоть ей и намекали.
— Я не поеду, — сказала она, и подбородок у неё стал каменный, я этот подбородок уже знал. — Не поеду, если за мой отъезд заплатит другой.
Я открыл рот сказать, что старик — не маленький, что сам разберётся... и закрыл. Потому что понял, глядя на этот подбородок: вот оно. Вот то, что я в ней... ну, вы поняли. Она не могла иначе — как я не мог не лезть в драку. Только её «не могу» было получше моего.
Выход нашла она же, назавтра. Вунальскую метку — серьги те, что он ей вложил при зале, тяжёлые, золотые, — она отнесла Дульнее: продай, покрой долг, что сверху — твоё, за постой и за то, что не выгнала. Дульнея, говорит, заплакала. Не от денег — от того, чем покрывался долг. Весь город вполголоса — а эта старуха поплакала в голос, единственная.
— А Вуналу что скажешь? — спросил я. — Про серьги.
— А Вуналу, — сказала она, и глазищи у неё сделались весёлые и злые, — Вуналу скажет долг. Его золото, его долг, его город — пусть сам с собой и разговаривает. Люблю, когда счёт сходится.
Вот за это самое. Ну, вы поняли.
В ночь ухода случился Дживвул. Не мог не случиться — я ждал чего-то такого всей шкурой, и шкура не подвела.
Он стоял в проулке за «Тарелками» — не по мою душу, я думаю, просто пост у него там был, стеречь заднюю дверь: Вуналовы люди пасли её выходы. Стоял, ковырял в зубах. И увидел нас — меня с тюком и её с дорожным узлом, — и по глазам его было видно, как в них медленно, со скрипом, проворачивается узнавание: певица... уходит... а с ней... а это ж...
Договорить своим глазам я ему не дал.
Хвастать нечем: он и пикнуть не успел, Траланова наука — она про то и есть, чтоб не успевали. Придушил я его аккуратно, без увечий, до глубокого сна, — спи, Дживвул, второй раз тебе от меня достаётся, и оба раза за дело, — оттащил за бочки, прикрыл рогожей. До утра пролежит, а утром пусть рассказывает что хочет: к утру нам надо было быть уже далеко, и мы были.
Одно меня, помню, царапнуло, уже на бегу к мосткам: вот, значит, на что она в итоге пошла, Траланова наука, за которую я платил стариками и дверями. На то, чтоб один раз, единственный, придушить нужного человека в нужном проулке. Может, ради этого раза и платил. Дорого вышло? Дорого. А всё ж дешевле, чем если б не умел.
Плыли, как обещано: на дне, под сетями, два часа тишины.
Рыбой воняло — не расскажешь. Дилейна лежала рядом, нос в мой рукав, и тряслась. Я сперва решил — плачет. Прислушался — смеётся. Давится, чтоб тихо, и смеётся.
— Ты чего? — шепчу.
— «Южная птица», — шепчет она в рукав. — Певица, о которой вздыхает Балмора. Уплывает к славе под тухлым угрём. Песню бы про это сложить — жаль, петь нельзя.
— Потом споёшь.
— Потом — обязательно.
А потом её смех кончился, и мы просто лежали и слушали воду. И вот тут меня, под сетями, на ночной реке, и разобрало. Ночь, вода, плеск — всё как тогда. Я и не заметил, как закаменел, — она заметила: нашла в темноте мою руку, ту самую, правую, и спрашивает одними губами: ты чего? И я ей рассказал. Вот там, под сетями, в трёх шагах от рыбника на корме, шёпотом, в темноту, — всё рассказал. Броды, ночь, лекаря, «кого пожалели — тот навёл», канаву, дреновский долг, всё, с чего началась моя весёлая жизнь. Полтора года не рассказывал никому — а тут высыпал, как из мешка, за какие-то полчаса.
Она выслушала до конца, не перебив ни разу. Потом сказала — тихо, в самое ухо:
— Горе ты моё. Я ж почти всё это знала.
— Откуда?!
— Балмора, Релс. Тут одна легенда на весь юг — про броды. А ты, как её при тебе поминают, делаешься лицом как нужник зимой. Сложить два и два — не велика песня. — Она помолчала. — Я другого не знала: что ты себя до сих пор за ту ночь грызёшь. Кончай грызть. Знаешь, кого жалеют, Релс? Живых. Мёртвых отпевают, виноватых судят, а жалеют — живых. Тебя пожалели — стало быть, кто-то в той тьме поглядел на тебя и решил: живой, пусть живёт. Не самое худое, что может решить про тебя чужой человек. Я вот то же самое решила. В первый же вечер.
И поцеловала — коротко, в висок, как печать поставила. Рыбник на корме шикнул: тихо там, в улове. И мы затихли. И до самой пристани я лежал, слушал воду и переваривал. До сих пор перевариваю, если честно. «Тебя пожалели — стало быть, решили: пусть живёт». Полтора года я носил это слово как клеймо. Она перевернула его одной фразой, между делом, под сетями. Умеют же некоторые. Я вот дверь умею держать да в челюсть с одного. Каждому своё.
Дальше было просто: пристань, воз, дорога, — и на четвёртый день из-за гряды поднялся Скар, горбатый, костяной, уже почти родной.
Дилейна глядела на него из воза с прищуром: уезжала она отсюда полгода назад налегке и не оглядываясь, а возвращается, говорит, вон как — с узлом, с историей и с личным головорезом. «Перелётные так не живут, Релс. Перелётные если возвращаются — значит, всё, отлетались». Сказала — и засмеялась, чтоб я не понял, всерьёз или нет. Я не понял. А глядел на неё и был, доложу вам, вполне дурак дураком от счастья. Довёз. Выкрал птицу из клетки, придушил по дороге всего одного человека — по нашим временам, считай, бескровно.
И только в самых воротах, под стражницким взглядом, меня стукнуло. Тихо так стукнуло, изнутри: а куда ты её привёз-то, дурень? В город, где гильдия ходит под Сжорингом, а Сжоринг — под теми же ленивыми голосами, от которых ты её увёз. Из клетки — в вольер. Прутья пореже, а хозяева те же.
Я тогда отогнал эту мысль — день был больно хорош. Но она не ушла. Она, зараза, поселилась и стала ждать своего часа.
Дождалась.