Глава 4
Глава четвёртая
*
Сборы вышли короткие: всё моё добро — меч, старая куртка да фигурка Гелдинова предка, которую я так и не выкинул.
Перциус перед дорогой добавил про заказчицу:
— Улайн Хеним. Вечная Стражница, храмовый орден. Воин достойный, но учти: молода, неопытна и благородна до звона в ушах. Амбиций на троих. Будь с ней осторожен.
— С благородными-то? — хмыкнул я. — Благородных я не боюсь.
— Зря, — сказал Перциус. — От дурака гибнет дурак. От благородного гибнут все, кто рядом. Ступай. Корабль тебе — из Хуула.
Тралан на прощание расщедрился на целую речь:
— Не сдохни. Я в тебя время вложил.
Вот и все проводы. А мне, дураку, и того хватило — шёл и лыбился.
Про дорогу на север расскажу коротко, потому что вспоминать её долго — само по себе мука.
Сперва силт-страйдер до Хуула — это ладно, это я умел: сиди в панцире да дремли. А вот дальше было море. Настоящее, открытое, до края света, и по нему — кораблик, а на кораблике — я, который до того дня из воды видел речные броды да лужи. Норды-корабельщики ржали, что таких зелёных данмеров они ещё не возили — я и был зелёный, в самом прямом смысле: двое суток кормил рыб всем, что съел за неделю. Качка, соль, холодина. На второй день я поклялся, что домой пойду пешком, хоть бы и через год.
В Гильдии магов, к слову, предлагали иначе: у них там телепорт, шагнул — и на месте. Я отказался сразу. Не полезу я в ихние колдовские воронки, хоть режьте: тело у меня одно, и пусть его возит корабль, а не заклинание. Пусть лучше морем блюю, чем по кусочкам собираться. Об этом решении я жалел все двое суток — и всё равно не жалею.
Дагон Фел оказался нордской деревней на краю всего: каменные дома, ветер, что валит с ног, и старые башни неведомо чьей кладки, торчащие из земли, как гнилые зубы. Тут кончался Морровинд и, по-моему, кончался вообще мир. Дальше на север было только море цвета стали да острова Шигорада — голый камень, мох и тишина такая, что слышно собственную кровь.
По этому камню я и топал ещё день, по отметке на карте. Шёл и думал: вот за этим ты и ехал, Релс. Настоящее дело. Некроманты. А в брюхе, между тем, сосало — и не от голода.
Улайн Хеним ждала у самого логова — башни, вросшей в скалу над водой, чёрной и молчаливой.
Я ждал увидеть матёрую воительницу. А увидел девчонку — моих, может, лет, ну на год-два старше. Данмерка, стриженая, в храмовой броне, начищенной до того, что в неё гляделось небо, и с копьём выше себя. Стояла она так, будто позировала для статуи, и на меня посмотрела ровно как тот стражник у Скара: сверху, хоть и была ниже на голову.
— Ты от гильдии? — Голос звонкий, чистый, храмовый. — Один?
— А сколько надо?
— Я просила воинов. — Она оглядела мой щербатый меч, куртку, рожу. — Прислали одного. Наёмника. Что ж. Трибунал посылает не тех, кого просишь, а тех, кто нужен. Помолимся перед боем.
— Чего?
— Помолимся. — Она уже опустилась на одно колено, лицом к башне. — Мы идём против осквернителей мёртвых. Без благословения туда входят только глупцы.
И молилась — долго, вслух, всем троим ихним богам по очереди, а я стоял рядом, как дурак на чужой свадьбе, и переминался. Внутри у меня всё зудело: девчонка, молитвы, копьё для красоты — вот с этим мне выгребать башню некромантов? Перциус, гад, знал ведь, куда посылал.
— Всё? — спросил я, когда она поднялась. — Теперь можно убивать?
Она поглядела на меня с жалостью. Честное слово — с жалостью. Так на меня ещё никто не глядел, даже мать.
— Ты совсем дикий, — сказала она. — Ну, идём, дикий. Держись за мной.
И пошла первой. Вот этого мне Перциус тоже не сказал — что «держись за мной» у неё не для красного словца. Она ВСЕГДА шла первой. В каждую дверь, на каждый звук, копьём вперёд, с именем Вивека на губах. Я за ней еле поспевал — не защищать, какое там, а хотя бы догонять.
Про то, что было в башне, я потом много раз рассказывал в кабаках, и с каждым разом выходило всё геройней. Тут расскажу как было.
Как было: я чуть не обделался.
Первый скелет вышел на нас из темноты на втором пролёте — просто кости, ходячие кости, с ржавым тесаком, с дырами вместо глаз, — и всё, чему учил меня Тралан, вылетело у меня из башки разом. Потому что одно дело — человек. Человека я понимаю: у него есть морда, страх, брюхо, по которому можно дать. А это — оно шло на меня и стучало. Костями об камень. Стук-стук. Я заорал и махал мечом, как трёхлетний хворостиной, и если б не Улайн, что снесла ему башку копьём — на замахе, не прерывая шага, — лежать бы мне на том пролёте.
— Дикий, — бросила она через плечо, — по костям руби. По суставам. Брюха у них нет.
Дальше пошло. Скелеты лезли из ниш, из-под лестниц, стук-стук, и я рубил по суставам, и выходило, тралановская наука вспомнилась, руки сами вспомнили. Страх никуда не делся — он просто стал топливом: я орал и рубил, рубил и орал, и где-то к третьему десятку понял, что уже не боюсь, а злюсь. На кости, на башню, на некромантов, что подняли из могил чьих-то дедов и заставили стучать.
А потом были не скелеты.
На верхних ярусах нас встретили костяные лорды — как их звать по-учёному, мне после Улайн сказала, а тогда я увидал просто ужас: плавает в воздухе, костей — как с трёх покойников, рёбра веером, и от него тянет холодом и гнилью прямо в душу. Вот тут уже и Улайн перестала идти первой походкой статуи. Тут мы работали вдвоём, спина к спине, и её копьё и мой меч, и её молитвы — а я, не поверите, подхватывал. Орал «Вивек!» вместе с ней, я, который в жизни не молился. В таком месте запоёшь что угодно, лишь бы хором.
Своего первого лорда я развалил, когда Улайн отвлекла его на копьё. Второго мы взяли вместе. После второго она поглядела на меня — мокрого, драного, с чужой могильной пылью на роже — и сказала:
— А ты ничего, дикий. Злой. Это хорошо. Злость — тоже дар Трибунала, если её выучить.
— У меня она самоучка, — прохрипел я.
И Улайн Хеним, Вечная Стражница, храмовая дева со статуи, — заржала. По-человечески, в голос. И как-то сразу стало легче дышать в этой проклятой башне.
Некромант сидел на самом верху, и звали его, как я узнал уже после, Дарис Адрам.
Я ждал старика в лохмотьях, трясущегося над котлом. А увидел холёного данмера в богатой мантии, со скучающей мордой, — он даже не встал нам навстречу, только поднял руку, и воздух вокруг него порвался, и из дыры полезло ТАКОЕ, чего я вам описывать не буду, потому что до сих пор вижу это, когда переберу скумы. Рогатое. Красное. Из тех мест, о которых жрецы пугают, а я не верил.
Как мы это убили — не спрашивайте, не помню. Помню жар, помню, что орал, помню копьё Улайн, пробившее рогатую тушу насквозь, и помню, что некромант всё это время СМОТРЕЛ, со своей скучающей мордой, как смотрят на возню насекомых. Вот эта морда меня и спасла, если хотите знать. Потому что страх мой на неё перегорел в чистую злобу: я таких морд навидался — у узколицего с перстнями, у стражника под Скаром, у всех, кто глядит на тебя, как на грязь. И когда рогатое пало, я пошёл на эту морду через весь зал, и никакая магия меня бы не остановила — так мне, по крайней мере, тогда казалось.
Остановила бы, конечно. Он уже плёл руками своё колдовство. Но Улайн метнула копьё — метнула, представьте, через зал, с колена, — и пригвоздила ему рукав к креслу. На один вздох. Мне хватило половины.
Врать про честный поединок не стану. Я убил его, как бьют в кабаке: коротко, грязно и наверняка. Улайн потом отмолила это место дочиста, все три яруса, а я сидел на ступенях, смотрел на её прямую спину и думал, что вот ей, наверное, положено убивать красиво, с молитвой. А таким, как я, — как выйдет. И пусть. Мёртвому некроманту, я так думаю, было уже без разницы.
В его бумагах я порылся — привычка, не хвалюсь. Золота взял, сколько нашёл, гильдейское право. Была там ещё пачка писем под печатью — богатой, с гербом, не разбойничьей. Читать я их не стал: грамота у меня хромая, а чужие печати — чужая головная боль. Сунул зачем-то за пазуху, к фигурке. Так, на всякий. Дурная привычка тащить, что плохо лежит, — она, бывает, годами спит, а после стреляет. Но это не сейчас.
Обратно шли вместе до Дагон Фела — день пути по голому камню, и разговаривалось на этом камне легко, как не разговаривалось мне давно ни с кем. У пристани, прощаясь, она вдруг сказала:
— Дикий, а слушай. Я напишу вашему Перциусу. Что ты дрался достойно и что тебе можно верить спину. У нас это называется рекомендация. Это немного, но от Стражницы — не пустое слово.
Я буркнул «угу» и отвернулся. Потому что — вот стыд — у меня защипало глаза. От ветра, ясно. От чего ж ещё. Просто мне за девятнадцать лет много чего говорили, а «тебе можно верить спину» — не говорил никто.
Перциус выслушал отчёт, прочёл её письмо, долго молчал.
— Пятьсот, — сказал он наконец и отсчитал. Не двести пятьдесят, как сговаривались, — пятьсот золотых. — Половина — за дело. Половина — за письмо. Рекомендация Стражницы дорого стоит, парень. Дороже, чем ты думаешь.
Он впервые смотрел на меня без своего прищура. Не тепло, нет. Но как на человека.
— Ну что, — сказал он. — Может, я в тебе и ошибся. Поглядим.
Я вышел от него с пятью сотнями за пазухой и с этим «может, ошибся» в ушах — и, честно скажу, не знал, которое из двух грело сильнее. Вечером я пил в «Крысе» за Улайн, за её копьё и за костяных лордов, и рассказывал про башню уже раза в полтора геройней, чем было. Имел право. В кои-то веки — имел право.
А про то, как я спустил эти пять сотен и куда меня повело дальше, — это уже другая глава. Там весело не будет.