Глава 3
Глава третья
*
Дней через десять беготня Барадраса встала мне поперёк горла.
Свёртки, склады, пьянчуги — за это платили, на это можно было жить и пить, но не за этим я тащился через пепел на край света. Я шёл в бойцы. А из меня делали мальчика на посылках с мечом, который так ни разу и не вышел из ножен, разве что комаров пугать. Я хотел настоящего. И однажды, отнеся очередной свёрток, вместо того чтоб уйти, я спустился по той самой лестнице вниз — куда меня никто не звал.
Внизу был рабочий этаж — оружейная, тренировочный зал, кузня Эргнира в дальнем углу, — и стоял там тот особый дух, что живёт всюду, где железо и люди, работающие им всерьёз. Вдоль стен — стойки с оружием, соломенные чучела в рубцах, а посреди, за столом, заваленным картами и бумагами, сидел Перциус. Он, как я после понял, вообще больше жил тут, внизу, при деле, чем наверху при коврах, — наверх поднимался к посетителям да к книге контрактов.
Вблизи он был не такой, как показался издали. Не старик — крепкий, в соку мужик, лет сорока с небольшим, широкий в плече, с лицом, по которому видно: этот и приказ отдаст, и сам первым в него шагнёт. Только устал он смертельно, это тоже читалось, — как устаёт человек, который долго держит то, что валится.
Он поднял на меня глаза. Холодные. Ждать не стал, пока я заговорю.
— Тебя не звали.
— Я наниматься шёл в бойцы, — сказал я, — а не свёртки носить.
— Ты нанялся туда, куда взяли. — Он отложил перо. Оглядел меня — не как Барадрас, лениво, а въедливо, будто читал. — Знаю я вашу породу. Каждый месяц такой приходит: с югов, битый, злой, за спиной что-нибудь, о чём молчит. Кулаки чешутся, слава мерещится. И каждый думает, что он не как все прочие. — Он чуть прищурился. — А тебя ещё и пожалели где-то, верно? По глазам вижу. Ходишь так, будто тебе весь свет должен за одну обиду.
Меня будто окатили. Я аж задохнулся — откуда он?.. А он и не знал ничего, просто читал таких, как я, всю жизнь, насквозь, как Фаргот. Огрызнуться хотелось до зуда в скулах. Я смолчал. Чему-чему, а этому караваны учат крепко: на старшего пасть не разевай, будь он хоть трижды неправ. Начальник — он начальник.
— Было и быльём поросло, серджо, — выдавил я в пол.
— Поросло так поросло, — согласился он спокойно. — Гильдия — это не кабак, парень, и не месть за твои обиды. Тут дисциплина, тут за спину товарища отвечаешь, тут дурная голова кладёт в землю умные руки. А ты весь — дурная голова. Драться ты, может, и горазд, да драться — это не ремесло, это ухватка. Ремеслу учиться надо. — Он снова взялся за перо, показывая, что разговор к концу. — Настоящих дел я тебе пока не дам. Рано. Хочешь показать себя — вон, ступай к Тралану. Если он с тобой возиться станет — может, из тебя и выйдет боец, а не покойник. А нет — иди носи свёртки, оно спокойнее.
И кивнул в дальний угол.
В дальнем углу, у стены с оружием, стоял тот самый редгард.
Он не бил чучело и не точил клинок — он просто стоял, прикрыв глаза, и медленно, будто во сне, переливался из одной стойки в другую, гладко, без единого рывка. Я такого сроду не видел. У нас на юге дрались просто: хватай что потяжелее да бей, пока не свалится. А это было не драка. Это было как танец, только от такого танца люди умирают.
— Долго глазеть будешь? — сказал Тралан, не открывая глаз. — Дышишь громко. Ты всегда так дышишь? Тогда тебя убьют быстро.
— Перциус сказал, ты можешь научить.
— Перциус много чего говорит. — Он наконец открыл глаза — тёмные, спокойные, без всякого интереса ко мне. Оглядел, как оглядывают жеребёнка на торге: ноги, руки, зубы. — Драчун. Самоучка. Бьёшь с плеча, замах — от самой задницы, за версту видно. В кабаке таким, как ты, везёт, покуда не встретится трезвый. Против трезвого ты покойник.
Всё это он выложил ровно, скучно, будто зачитал опись. И самое паршивое — правда. Я знал за собой этот замах. Отцов замах. Красивый, тяжёлый и медленный.
— Так научи, — сказал я. — Хочу уметь.
— Хочешь. — Он усмехнулся уголком рта. — Хотеть мало. За науку платят. Дрейков у тебя нет, вижу, а и были бы — я не за дрейки учу. Я учу тех, кто мне полезен. — Он подошёл ближе, и я почуял: вот теперь начинается настоящий разговор, тот, ради которого меня сюда и спихнул Перциус, сам, может, того не зная. — Есть у меня одно дельце. Тихое. Не для гильдейской книги, не для Барадраса, не для ушей наверху. Сделаешь чисто, без вопросов — будешь ходить ко мне, и я из тебя за зиму сделаю бойца, каких мало. Начнёшь спрашивать «зачем» да «а по совести ли» — иди обратно к свёрткам. Ну?
— Что за дельце?
— Уже спрашиваешь, — сказал он, но не зло, а вроде как с одобрением: проверил и доволен. — Ладно, это спросить можно. Слушай.
Дельце было такое.
Жил в Альд'руне один старик — Гелдин, бывший боец, из этой самой гильдии, из тех, кого лет двадцать назад гоняли по всему Вварденфеллу за настоящими делами. Отходил своё, поломался, спился и теперь доживал в какой-то щели под нижними лавками. А перед тем как поломаться, назанимал он у нужных людей — у тех, чьи имена вслух не говорят, — и долг тот за ним так и висел, гнилой, старый, всеми забытый. И вот теперь понадобилось напомнить.
— Не бить, — сказал Тралан. — Слушай ухом, а не тем, чем ты слушаешь. Бить не надо, надо, чтоб он вспомнил и испугался. Скажешь: серджо не забыл. Срок вышел. Пусть несёт, что есть, а нет — пусть знает, что о нём помнят. И всё. Морду ему квасить незачем, он и так не жилец. Мне нужно, чтоб ты сходил и сказал. Сможешь просто прийти и напугать старика, не пуская в ход кулаки? Или ты только кулаками и умеешь?
Я сказал, что смогу. А сам уже чуял — что-то тут не так, что-то поперёк. Но Тралан глядел на меня, спокойно и оценивающе, и за этим взглядом стояла зима обучения, стойки, от которых люди умирают, всё, чего я хотел, — и я загнал это «поперёк» поглубже. Не впервой. Я это умел с детства: загонять поглубже.
Гелдина я нашёл там, где сказали, — в конуре под лавками, в тряпье и вони.
Он и вправду был не жилец. Старый данмер, высохший, трясущийся, с мутными глазами, каких я нагляделся у отца под конец: глаза человека, который уже не тут, а где-то в сладком дыму, и лишь изредка выныривает в явь, чтоб ужаснуться, где он. Он и не испугался меня сперва — не понял. А как понял, чьё имя я назвал, — заскулил. Старый боец, гроза Вварденфелла, скулил передо мной, мальчишкой, и тряс руками, и лез куда-то за пазуху — показать, что нет у него ничего, всё пропил, всё вышло.
И вот тут меня и накрыло. Потому что я смотрел на него — и видел отца. И, того хуже, видел себя. Вот оно, чем всё кончается для таких, как мы: для тех, кто бьёт первым и громче всех смеётся. Конура. Тряпьё. Скулёж перед сопляком, которого прислали напомнить о старом долге. Тралан ведь мне не старика показывал. Тралан мне зеркало показывал, знал он это или нет.
Бить я его, ясное дело, не стал. Я и напугать-то толком не сумел — какое там. Постоял, сказал глухо, что, мол, о нём помнят и срок вышел, взял у него единственное, что он совал мне трясущимися руками, — стёртую костяную фигурку какого-то предка, всё его добро, — и ушёл, чтоб не видеть больше этих глаз. На улице меня едва не вывернуло. Не от вони. От того, что я сейчас сделал, и от того, что сделал это за одобрение чужого мне человека.
Фигурку я потом хотел выкинуть. Не выкинул. Она и сейчас со мной, эта фигурка. Но это уже другая история.
Тралан фигурку повертел, хмыкнул, отложил не глядя — не в ней было дело, ясно же.
— Не тронул старика, — сказал он. Не спросил — знал. — И принёс, что велено. И рожа у тебя такая, будто ты не долг стряс, а мать родную зарезал. — Он смотрел на меня с тем же ровным вниманием. — Это хорошо, парень. Это очень хорошо.
— Чего ж хорошего, — буркнул я.
— А того, что ты сделал, хоть тебя и наизнанку выворачивало. Вот это в нашем деле дороже кулаков. Кулак у всякого дурня есть. А сделать поганое и не сбежать, не заскулить, — это редкость. Из таких выходит толк. — Он встал, снял со стойки два деревянных меча, один кинул мне. — Ну. Раз ты мой теперь — становись. Показывать буду. И для начала забудь всё, чему тебя научил твой папаша с кулаками. Всё забудь. Больно будет.
И было больно. Он гонял меня до седьмого пота, лупил деревяхой по рёбрам, по рукам, по хребту, всякий раз, когда я замахивался по-старому, «от задницы», — и приговаривал: медленно, видно, поймал, мёртв. Ещё раз. Медленно, поймал, мёртв. Ещё. К ночи я не чуял рук и ненавидел его, как не ненавидел никого. А наутро приполз опять. И ещё. И ещё.
Потому что впервые в жизни меня кто-то учил. Всерьёз, как своё, вкладывался. Отец не учил — отец показывал раз да ржал, когда не выходило. А этот бил больно и не ржал. И за это одно, за то, что не ржал, я готов был таскать ему хоть по старику в неделю. Вот так оно и вяжется, если хотите знать. Не золотом. Не страхом. А тем, что кто-то наконец возится с тобой всерьёз.
К Перциусу меня позвали недели через три — сам, через Барадраса.
Я думал, будет опять «рано тебе». А он оглядел меня — уже другого: я и стоял иначе, и дышал тише, Тралановой выучки на мне было на локоть видно, — и, кажется, остался не то чтоб доволен, а вроде как насторожён вдвойне.
— Быстро ты, — сказал он, и в голосе не было похвалы. — К Тралану, значит, прибился. — Он помолчал, будто хотел добавить что-то и раздумал. — Ладно. Твоё дело. Есть работа, настоящая, раз просился. Не сахар работа, но гильдейская, чистая, за неё не стыдно. Слушай.
И рассказал.
На дальнем севере, в стылом краю за Дагон Фелом, в месте под названием Вас, завелись некроманты. Настоящие, из тех, что поднимают мёртвых. Тамошняя жрица, Вечная Стражница по имени Улайн Хеним, просила гильдию помочь их вывести — одной ей не под силу, а дело святое. Кто-то должен пойти туда, к самому краю мира, найти её, встать с ней плечом к плечу и убить главного их, некроманта по имени Дарис Адрам.
— Дорога дальняя и дурная, — сказал Перциус. — Тварей по пути — не считано. Многие оттуда не пришли. — Он посмотрел на меня в упор. — Пойдёшь?
Я даже не дал ему договорить толком. Вас, некроманты, край мира, мёртвые встают — да это же было ровно то, о чём я мечтал в канаве за силт-страйдерной, когда выбирал, какого цвета плащ надену. Настоящее. Геройское. Такое, после чего никто уже не скажет «тот, кого пожалели».
— Пойду, — сказал я.
— Не спеши радоваться, — сказал Перциус и отметил мне что-то на карте. — Радуются те, кто не был на севере.
Он оказался прав. Но об этом — дальше.