Глава 11
Глава одиннадцатая
*
Осень в Альд'руне — это когда пепел летит не сверху, а сбоку. Больше, по-моему, её ничто не отличает.
Жизнь моя к той осени выровнялась, насколько это слово ко мне применимо. Тралан после «поглядим» новых дел не давал — учил, гонял, но вниз за особым не звал, и я старался об этом не думать: затишье и затишье. Перциус, наоборот, оттаивал по чуть-чуть: после Маэлу мне стали перепадать наряды почище — сопровождение, охрана рудных обозов, раз даже гонцом сходил в Маар Ган с гильдейской почтой. Платили честно, спал я крепко, деньги складывал — не пропивал, поверите ли, складывал, в тряпицу, под доску у койки. На дорогу в Балмору. Я себе такого слова не говорил — «коплю на Балмору» — но тряпица толстела, а куда толстела, мы с ней оба знали.
А потом с юга пришла весть, от которой Балмора из мечты сделалась занозой.
Принёс её очередной рудовоз, и к вечеру она уже гуляла по всем углам — по гильдии, по «Крысе», по нижним рядам.
«Южную стену» вырезали.
Ту самую балморскую воровскую гильдию, которую Каммона Тонг обкладывала всё лето, — кончили. Пришли перед рассветом, с двух концов, перекрыв все ходы, и за час не стало ни гильдии, ни клуба. Подробности рассказывали вразнобой, как всегда: что хозяйка-каджитка ушла невредимой своим лазом, прихватив казну; что старика ихнего, главного, не убили, а забрали живьём — увели, говорят, под руки, тихо, и вот это отчего-то пугало рассказчиков больше всякой резни; что наводчика с бродов так и не нашли, потому и вырезали всех скопом — назначили виновных, раз не сыскали виновного.
Назначили виновных, раз не сыскали виновного. Я это выслушал у стойки, с кружкой, с каменной мордой — а внутри у меня всё легло ровно туда, куда должно было лечь. Я-то знал, как это делается. На себе знал. «Кого пожалели — тот навёл» — и пошёл я с дреновским долгом куда глаза глядят. Только мне повезло: меня сочли мелочью, недостойной ножа. А их — целую гильдию, с домом, с людьми — мелочью не сочли.
И ещё одно рассказывали, одна подробность, которая зацепилась во мне крючком и сидит до сих пор. Была там, говорили, женщина — немолодая, мастеровая, — что встала в дверях, в единственном узком месте, и держала дверь. Одна. Покуда её не сняли, со спины, через плечо переднего. И через неё переступали.
Не знаю, почему меня так взяло именно это. Я тех людей не знал, город тот меня выплюнул, гильдия та мне никто. А вот поди ж ты: сидел у стойки и видел эту дверь, как свою. Я-то всю жизнь стою при дверях — на стрёме, на карауле, снаружи. А она стояла в двери. Изнутри. Это, доложу вам, совсем другая работа, и платят за неё не дрейками.
Выпил я в тот вечер лишку. А наутро пересчитал тряпицу под доской и стал считать дни до оказии на юг. Потому что где-то в том же городе, где назначают виновных и переступают через женщин в дверях, пела моя Южная птица — и письмо моё шло к ней через эти самые улицы.
Чужак объявился через неделю.
Сперва о нём заговорили в «Крысе»: ходит, мол, по Альд'руну приезжий, чистенький, при деньгах, и скупает не товар — разговоры. Расспрашивает про север, про прошлогодний гильдейский контракт, про башню Вас: кто ходил, с кем ходил, что принёс. Платит за слова щедро, не торгуясь, — а такие, кто за слова платит не торгуясь, добром не кончаются, это вам любой в нижних рядах скажет.
Потом он добрался до гильдии — я видел из угла, как он говорил с Барадрасом, и как Барадрас, дослушав, неспешно завёл глаза на меня. Спасибо, хоть пальцем не ткнул.
А назавтра чужак нашёл меня сам. Подсел в «Альд Скаре» — я там теперь иногда ужинал, по старой памяти, в углу, где сиживал при ней, — подсел без спросу, с двумя кружками, одну подвинул мне.
Был он данмер, молодой ещё, моих лет или на пять постарше, — но из другого теста: мантия дорожная, простая, да не простая, руки белые, не рабочие, и усталость на лице не дорожная, а какая-то всегдашняя, врождённая. И вот что я отметил сразу, шкурой: пришёл он в Альд'рун один. Через пепел, без охраны, без оружия — я оглядел, при нём и ножа не было, — и страху в нём не было ни на дрейк. А так ходят люди двух родов: совсем дураки и те, кому оружие без надобности. На дурака он не тянул. Маг, что ли, подумал я, — и думать бросил: я и мыслей о магах не люблю. Назвался письмоводителем: Арето, стряпчий, веду дела почтенных людей.
— Вы ведь ходили прошлой зимой на север, серджо Релс, — начал он, не тратясь на подходы. — Башня Вас. Некромант. Славное дело, о вас хорошо отзываются.
— Ходил, — сказал я. Отпираться было глупо: пол-гильдии знало.
— Тогда не стану ходить кругами. — Он сложил белые руки на столе. — У покойного, назовём его так, хозяина башни при жизни находились бумаги. Письма. Семейного свойства, ценности не имеющие ни для кого, кроме одной почтенной семьи, которую я имею честь представлять. После... известных событий бумаги эти исчезли. Семья желала бы их вернуть. Желала бы сильно. — Он сделал паузу, ровную, отмеренную. — Тому, кто вернёт, — двести золотых, из рук в руки, без единого вопроса. Тому, кто вернёт и забудет, что держал их в руках, — триста.
Двести. Триста. У меня в тряпице под доской лежало сорок семь, и до Балморы с ними было как до лун пешком. А тут — триста, за пачку чужой бумаги, которую я всё равно прочесть не могу.
И я бы, наверное, дрогнул — я себя знаю, — если б не две вещи.
Первая была мелкая, глазная. Стряпчий, говоря, крутил на пальце перстень — машинально, как крутят привычное, — и перстень этот повернулся ко мне печаткой. Герб. Тот самый. Я эту печать полгода таскал за пазухой, я её пальцами наизусть выучил: башня, не башня — гриб не гриб, и три черты понизу. Стало быть, не врёт про семью: семья настоящая, вот и знак её. Только вот некроманта из башни эта почтенная семья при жизни что-то не спешила разыскивать — а по бумаги его прислала стряпчего через полгода после смерти, с тремя сотнями золотых и с «забудет, что держал». За семейные-то письма, ценности не имеющие.
А вторая вещь была простая, шкурная. Триста платят за бумаги. А что платят тому, кто бумаги отдал и, стало быть, читал или мог читать? Ему-то что причитается, по прейскуранту почтенной семьи? Я поглядел на белые руки стряпчего, на его всегдашнюю усталость — и понял, что ответа на этот вопрос мне лучше не узнавать на собственной шкуре.
— Бумаг не видал, — сказал я. — Мы за некромантом ходили, не за бумагами. Золото взял, что нашёл, — то моё право, гильдейское. А бумаги, книги — там этого добра было по всем стенам, всё и осталось. Может, Стражница что прибрала, храмовые до писанины охочи. Может, сгорело. Мне без надобности: я, серджо, читать не мастак.
Стряпчий глядел на меня долго. Так Тралан глядит, когда проверяет замах: не на лицо — сквозь.
— Не мастак, — повторил он. — Что ж. Бывает. — Он поднялся, оставив кружку нетронутой, и положил на стол квадратик плотной бумаги: адрес, одно слово и знак. — Если вдруг память освежится, серджо Релс. Семья умеет быть благодарной. И, — он уже повернулся уходить, но договорил, не оборачиваясь, тем же ровным голосом: — семья умеет и помнить. У неё, изволите видеть, долгая память. Дольше, чем у пепла.
И ушёл — один, как пришёл, в вечерний пепел, и даже фонаря не взял, хоть хозяин предлагал: сказал, дорогу видит. В темень-то. Ну-ну. А я остался сидеть над двумя кружками — его нетронутой и своей недопитой — и думать, что «дольше, чем у пепла» — это он не для красоты сказал. Это он слыхал, как говорят у нас, и перевернул. Домашнее задание сделал, стряпчий. По мою душу.
Ночью я не спал. Достал письма — впервые за полгода развернул тряпицу, — сидел над ними при свечке и глядел на печать. Башня-гриб, три черты. Тот же знак на перстне, та же семья.
Продать — триста золотых. Балмора, Дилейна, новая жизнь — вот она, в пачке чужой бумаги. Сжечь — и никакая семья ничего не докажет. Оставить — таскать за пазухой гадюку, у которой, вон, и хозяева сыскались, с долгой памятью.
А я вместо всего этого сделал четвёртое, самое дурацкое: наутро пошёл к Соврилу. С письмами.
Старик поглядел на печать, потом на меня, потом опять на печать — и лицо у него стало такое, что я понял: знак он знает.
— Где взял, спрашивать не буду, — сказал он. — И тебе не скажу, чей это дом, — не потому что не знаю, а потому что тебе спокойнее не знать, а мне спокойнее не говорить. Большой дом. Восточный. Дальше сам думай, ты у нас теперь учёный. Читать-то — все?
— Одно. Верхнее. Только глянуть, что там, — и всё, и заберу.
Соврил вскрыл верхнее — печать поддел ножом, не ломая, умеючи, я даже спрашивать не стал, откуда умеючи, — пробежал глазами. Раз. Другой. И положил лист, и снял очки, которых на нём не было, — то есть сделал такое движение, стариковское, будто снял.
— Ну? — не выдержал я. — Заговор? Золото? Что?
— Мать, — сказал Соврил. — Мать пишет сыну. Что отец стар и уже не так твёрд, как был. Что брат его... впрочем, это семейное. Что дом есть дом, и дороги назад не заказаны, и пусть только подаст весть — она вышлет людей и деньги. Что она молится за него предкам, хоть предки таких, как он, слушать не обязаны. — Старик аккуратно сложил лист по старым сгибам. — Судя по тому, что писем этих у тебя пачка и все запечатанные, — сын не ответил ни разу. И уже не ответит, так я понимаю?
— Не ответит, — сказал я.
Мы помолчали. В окно скреблась детвора — Соврилу было пора учить грамоте живых.
— Забирай, — сказал он, подвигая мне пачку. — И вот что, крысолов. Продавать такое нельзя. Не потому, что опасно, — хотя и опасно, — а потому, что это письма матери к сыну, и им цена либо никакая, либо вся, а трёхсот золотых промеж этих двух цен не бывает. Понял, нет?
Я понял. То есть тогда — вполовину понял, а до конца доходило потом, годами. Мать пишет сыну «дороги назад не заказаны», сын не отвечает и подымает мертвецов в стылой башне на краю света, а после сын лежит убитый — мной, между прочим, убитый, — и семья с долгой памятью шлёт за письмами стряпчего с тремя сотнями. Всё у них было, у этой семьи. Кроме, похоже, того, о чём мать писала в верхнем письме.
Я забрал пачку и завязал обратно в тряпицу — к фигурке Гелдинова предка, к сорока семи дрейкам. Богатая у меня выходила пазуха: чужой предок, чужие письма, недоденьги на дорогу. Всё чужое да недо-. Пора было ехать за своим.
С этим я и пошёл проситься у Перциуса об отпуске — и получил вместо отпуска работу, которая всё перерешила. Но про неё отдельно.