Глава 8
Глава восьмая
*
Дело Тралан изложил по-хозяйски коротко, внизу, где нас никто не слышал.
— Помнишь свой эбонит? Три ящика, за которые ты год отрабатывать подрядился? Нашлись ящики. — Он дал мне это проглотить и продолжил: — Есть в нижних лавках старьёвщик, Дасар зовут. С виду — рухлядь да горшки, а на деле скупает у крысиных всё, что плохо лежит, и гильдейское наше добро в том числе. Наводку дали верные люди: слитки у него, в подполе, ещё не ушли. Контракт гильдейский, всё чисто: возвращаем своё, крысятнику — наука. Пойдёшь третьим, старшим — Гальбедир, он порядок знает. Твоё дело — дверь. Чтоб никто не вошёл и никто не вышел, пока работа не кончена. Сдюжишь — долг твой закрыт. Весь. Одной ночью.
Я стоял и слушал, и внутри у меня, не совру, пело. Вот же оно как складывается: тот самый эбонит! Мой позор, моя дыра, мой год кабалы — и всё можно исправить за ночь, да ещё и по правде: вор у вора, у гильдии украли — гильдия вернёт. Я так хотел, чтоб это была правда, что даже не спросил, отчего это наводка пришла к Тралану, а не к Перциусу, и отчего на гильдейский контракт идут ночью, тайком, трое, а не при свете и с бумагой.
Хотеть, чтоб было правдой, — это, скажу вам, самая дорогая дурь на свете. Дороже скумы. И ломает потом так же.
Пошли за полночь. Гальбедир — плечистый данмер с низу, из тех, кого я видал у лестницы, но за столом с ним не сидел, — и второй, бретон по кличке Тихоня, который за всю ночь сказал слова три, и лучше б не говорил ни одного.
Лавка Дасара стояла в нижних рядах, за «Крысой», — я мимо неё сто раз ходил. Днём там пахло пылью и старым железом, и хозяин, сутулый данмер в летах, торговался из-за каждого дрейка так, что звенело на всю улицу. Обычный старьёвщик. Я у него, вспомнил я под дверью, котелок походный приценивал по осени. Не сторговались.
Гальбедир стукнул условным. Дасар открыл — заспанный, в исподнем, со свечой, — и всё понял с одного взгляда, раньше, чем его внесли внутрь вместе с дверью. Я вошёл последним и встал, где велено: спиной к косяку, лицом на улицу. Дверь. Моё дело — дверь.
Что было за спиной, я пересказывать не стану. Не потому что не помню — потому что помню всё. Как спрашивали про подпол. Как он божился, что слитки ушли ещё на той неделе, и как Тихоня работал, методично, без злости, со скукой даже, и от этой скуки было страшней, чем от любой злости. Как что-то валилось и билось, и как заскулила из задней комнаты женщина — дочь, жена, не знаю, — и Гальбедир сказал ей два слова, и она замолчала так, что лучше бы кричала.
Я стоял и смотрел на улицу. Улица была пустая, пепельная, тихая. Где-то за домами обе луны заливали Скар белым.
Один раз по улице прошёл человек. Старик с фонарём, сосед, — вышел, видно, до ветру да услыхал неладное. Он остановился шагах в десяти, поднял фонарь и поглядел на меня, на дверь, за которой что-то глухо упало.
— У Дасара, что ль, гремит? — спросил он. — Неладно, что ль, у Дасара?
— Крысы у Дасара, — сказал я. — Ловим. Гильдейские мы, дед. Иди спи.
И он пошёл. Поверил. Гильдейские — чего ж не поверить, гильдия — она для порядка. Фонарь его уплыл за угол, и я остался один со своей дверью. Вот это, если хотите знать, было худшее за всю ночь — не то, что за спиной, а вот это моё «иди спи, дед». За спиной работали другие. А соврал — я сам, своим ртом, легко, не запнувшись. Способный.
Дверь я держал хорошо. Никто не вошёл. Никто не вышел. Я, главное, тоже — не вошёл и не вышел. Стоял, где поставили. Как на обозе — глядел на звёзды. Как у брода когда-то — смеялся у костра. У меня, если приглядеться, вся жизнь на этом стоит: я всегда при чём-то — и никогда не в чём-то. Дверь — моё место. Насиженное.
Слитков в подполе оказалось полтора ящика — половину Дасар, выходит, не врал, ушла половина. Гальбедир забрал и слитки, и кассу, и бумаги из ларя — все подчистую, хоть про бумаги уговора, по-моему, не было. Уходя, я оглянулся один раз. Зря оглянулся. Дасар сидел на полу среди своих черепков, держался за бок и смотрел на меня — на меня одного, не на тех двоих. Узнал, стало быть. Котелок, осень, «дорого просишь, серджо».
— Гильдейские, — просипел он мне. Не тем двоим — мне. — Скажи своим... Сжорингу своему скажи и хозяевам его из Каммона Тонг: Аэнгот вам это попомнит. Всё попомнит. И тебе, малый, попомнит — тебя-то я знаю.
Гальбедир на «Каммона Тонг» даже ухом не повёл — как о погоде человек сказал. И вот по этому-то нешевельнувшемуся уху я и понял всё окончательно. Не по словам старьёвщика — мало ли что скулит битый. А по тому, как спокойно эти слова легли на моих напарников. Так спокойно слушают только то, что знают давно.
Обратно шли молча. У гильдии Гальбедир хлопнул меня по плечу — дверь, мол, держал справно, — и я еле сдержался, чтоб не сбросить его лапу.
Тралан ждал внизу. Принял слитки, кассу, бумаги — бумаги отложил отдельно, не глядя, но так, как откладывают главное. Потом достал лист с гильдейской печатью и подвинул мне: долговая расписка, погашено, число, подпись.
— Чисто сработано, — сказал он. — Долга нет. Свободен.
Я стоял и мял эту бумагу. Свободен. Год кабалы — одной ночью, как обещано. А сказать надо было другое, и я сказал:
— Старик там про Каммона Тонг говорил. Про Сжоринга какого-то.
— Битые много говорят.
— Тралан. — Я в первый раз назвал его по имени вот так, в лоб. — Я от Каммона Тонг через пол-острова бежал. Если я на них же...
— То что? — Он не повысил голоса, не подался вперёд — ничего. Просто спросил: — То что, Релс?
И я не нашёл, что. Вот честно — стоял с погашенной распиской в кулаке и не нашёл. Уйду? Куда, из единственного места, где меня кормят и учат? Донесу? Кому — Перциусу, у которого я дырка? Он смотрел на меня, и в его ровных глазах не было ни насмешки, ни угрозы — одна арифметика, та самая, моя.
— Дрейки не пахнут, парень, — сказал он наконец почти мягко. — Это тебе всякий скажет. А кто скажет, что пахнут, — у того их просто никогда не было. Иди спать. Ты хорошо работаешь. Из тебя выйдет толк.
«Из тебя выйдет толк». Полгода назад я бы за эти слова убился. Я и услышать-то их мечтал — от кого угодно, хоть от пьяного у стойки. И вот мне их сказали. Дословно. А у меня внутри они легли, как ложатся дрейки в чужую кассу: со звоном и не туда.
Расписку я наутро отнёс наверх, в контору, — положено было отметить в книге. Барадрас поглядел на печать, на число, на меня, крякнул и понёс показывать Перциусу. Я бы ушёл, да Перциус вышел сам.
— Год долга за одну ночь, — сказал он, держа мою расписку двумя пальцами, как дохлую крысу. — Везучий ты, парень. У нас тут за ночь столько не платят. У нас — не платят. — Он аккуратно положил бумагу на стойку. — Слыхал, у старьёвщика в нижних рядах беда стряслась этой ночью. Погром. Люди говорят — гильдейские приходили. А у меня в книге контрактов на нижние ряды нет. Ни строчки. Чудно́, да?
Я молчал. Смотрел мимо, в стену, на гобелен с мечом.
— Ладно, — сказал Перциус, не дождавшись. — Иди. Только запомни, что скажу, бесплатно скажу: расписку эту ты не выкупил. Ты её перезанял. У других людей и под другой рост. Придёт срок — узнаешь под какой.
И ушёл к себе, а я остался стоять со своей погашенной бумагой, которая жгла руку хуже долговой.
В «Крысу» я в тот вечер всё-таки пошёл. По привычке. Дурень.
Я понял всё от порога — по тишине. Не той, что бывает, когда входит чужой: чужих там любят, чужие платят. По другой: когда входит тот, кого знали своим. Разговоры не смолкли — притухли. Спины не отвернулись — закрылись. Кто-то, кого я поил в свои богатые девять дней, поглядел сквозь меня, как тот редоранец у Скара. Про Дасара тут знали всё, до последнего черепка. И кто держал дверь — тоже знали. Нижние лавки — они как одна изба, там дверь от двери не спрячешь.
Трактирщик мне налил. Молча. И взял монету — молча. И я выпил молча, один, у стойки, в кабаке, где ещё месяц назад пил за меня весь зал.
Один только человек во всей «Крысе» мне в тот вечер обрадовался. Снулый. Подплыл со своими рыбьими глазами, тронул за локоть: слыхал, дескать, у тебя нынче удача, обмыть бы; и товар как раз свежий, южный... Вот и весь остаток моих «своих», подумал я: человек, который кормится с моей погибели, — единственный, кому я тут мил. Я послал его — грубо, в голос, на весь зал, аж самому полегчало. Он не обиделся. Такие не обижаются. Отплыл в свой угол и стал ждать. Они всегда ждут, и в этом их сила: им спешить некуда, дорога-то у нас, у весёлых, всё равно одна, и ведёт она мимо их угла.
Так я узнал цену Тралановой расписки — полную, с довеском. Долг перед гильдией — погашен. Своих — не стало. И где-то в Балморе пела женщина, которая сказала мне: делай своё — и хоть в яме живи, а всё богач. Я делал. Только вот чьё?
Спросить было не у кого. Я допил и пошёл в гильдию — спать в доме, который назвать своим у меня уже не поворачивался язык.