Глава 9
Глава девятая
*
Работу эту не хотел брать никто.
Барадрас три дня выкликал охотников: сопроводить обоз в шахтёрский посёлок при яичной шахте Маэлу — бури засыпали тропу и завалили колодец, люди три недели сидят на старых запасах, Редоран расщедрился на зерно и воду, гильдии — контракт на сопровождение. Плата — тридцать дрейков. Наверху ржали: тридцать дрейков за неделю пепла в глотке, гоняться за гуарами по бурям — ищите дурака.
Дурак нашёлся. Я.
Не из благородства, сразу скажу, — из душной тоски. В «Крысе» мне не наливали по-людски, внизу ждал Тралан со следующей ступенькой своей лестницы, а куда эта лестница ведёт, я после Дасара понимал уже хорошо. Хотелось вон из города. Хоть в пепел, хоть к кваме в гнездо — вон.
Перциус, подписывая наряд, поглядел на меня со своим прищуром:
— Ты хоть знаешь, за что берёшься? Там не с кем драться, парень. Там пепел, гуары и лопата. Геройского — ноль.
— Вот и славно, — сказал я.
Он посмотрел ещё раз — подольше — и подписал.
Обоз был такой: четыре гуара, два воза, два возчика — старик Фонас с сыном, оба данмеры из посадских, оба молчуны, — да я при них с мечом и лопатой. Лопату мне выдал Фонас, лично, вместо приветствия. Как в воду глядел.
Первые два дня шли сносно. Эшленд — это, если кто не бывал, вот что: серая волнистая земля до края неба, из земли торчат каменные столбы — туф, обточенный ветром до того, что стоят они, как идолы, и весь этот простор шуршит. Пепел шуршит — под ногой, по возу, по зубам. Воды нет. Зелени нет — одна трама, колючка здешняя, бурая, в шипах, да и ту гуары жуют с таким видом, будто делают ей одолжение. К вечеру второго дня я уже ненавидел серый цвет. Все его оттенки, а их там, поверьте, сотни.
На третий день пришла буря.
Фонас почуял её загодя — по гуарам: те встали, развернулись задом к северу и легли, все четыре разом, как по команде. «Копай», — сказал Фонас, и мы вкопали возы, стреножили гуаров, натянули полог — и мир кончился. Вот просто: был мир — и нет. Серая воющая тьма, пепел бьёт, как песок из пращи, дышать можно только через тряпку, в трёх шагах не видно воза. Мы лежали под пологом втроём, прижавшись, как щенки, и я держал полог за край — час, другой, третий, пока пальцы не свело, — потому что если полог сорвёт, то всё, отпелись.
Я в той буре, лёжа, о многом успел подумать. О том, что человек — это очень маленькая и мягкая вещь. О том, что все мои драки, вся моя гильдейская наука, весь Тралан с его стойками — против этого воя не стоят одной верёвки и одного вкопанного воза. И о том — вот это меня удивило, — что помирать под пологом мне не хочется совсем не потому, почему раньше. Раньше я боялся сдохнуть незнаменитым. А теперь в башке крутилось: в Балморе поёт женщина, и если меня тут засыплет, она даже не узнает, где меня искать. Так и буду лежать под пеплом неоплаканный — а она будет думать, что я просто не приехал.
С этой мыслью я и держал полог. Хорошая, доложу вам, мысль для держания полога. Держит лучше рук.
Буря стихла к утру, а к полудню выяснилось, чего она нам стоила: тропы не было. Вехи — каменные пирамидки, что метят путь, — занесло или повалило, и серая волнистая земля лежала во все стороны одинаковая, как море. Фонас с сыном спорили вполголоса, тыкали в столбы, в солнце, в гуаров — и по тому, как они спорили, я понял: заблудились. С возами воды и зерна для людей, что три недели сидят голодом, — заблудились.
Эшлендеров мы увидели к вечеру. Вернее, они нас — они таких, как мы, видят раньше.
Их было пятеро, верхом на гуарах, в коже и кости, с копьями. Возникли из-за гряды, как из-под земли, стали поодаль и смотрели. Фонас побелел и зашептал мне: кочевники, дикие, эти или ограбят, или мимо пройдут, ты только за меч не хватайся, за меч схватишься — всё. Я не схватился. Стоял и смотрел, как старший ихний — сухой, тёмный, с лицом, будто из того же туфа тёсанным, — подъезжает шагом.
Он оглядел возы. Гуаров. Нас. И спросил — по-нашему, но с таким выговором, точно каждое слово везли издалека:
— Куда везёте воду по земле, где воды нет?
— К Маэлу, — сказал я, раз возчики молчали. — Шахтёрам. У них колодец завалило, люди сидят сухие. Мы сбились с тропы.
Он поглядел на меня долго. Потом спросил вдруг:
— Как зовут?
— Релс.
— Чей?
Вот оно. Я напрягся, как всегда на этом вопросе, — двадцать лет он значил одно: а, Голдиров сынок, ну понятно. Но врать под этим тёсаным взглядом было как-то глупо.
— Голдира сын. Был такой... человек на юге.
Эшлендер кивнул — просто кивнул, как кивают на любое имя.
— Я не спрашиваю, каков был Голдир, — сказал он. — Я спрашиваю, каков Релс. Пепел не помнит отцов. Пепел помнит, кто по нему прошёл и что после него осталось. — Он повернул гуара. — Тропа в полупереходе к закату, вас снесло ветром. Едем, покажу. Вода должна дойти до тех, кто сухой, — это прямой путь, а прямому пути помогают.
И мы поехали. Ночевали у их костра — они поделились сушёным мясом, Фонас на радостях отдарился зерном, и никто нас не ограбил, не зарезал и даже не обсчитал. Я лежал у чужого огня, слушал, как эшлендеры вполголоса поют что-то своё, гортанное, и думал про редоранца у Скара, который цедил мне «южная рвань» сквозь костяную маску. Тот был при панцире, при родовом имени, при чести — так это у них называется. А эти — дикие, безродные, у которых всего имущества: гуар, копьё да пепел до горизонта. И вот дикие показали дорогу и поделились мясом, потому что «прямому пути помогают». Я в тот вечер первый раз в жизни задумался, что честь, может, не там, где про неё громче всего говорят. Недалеко задумался — на большее меня тогда не хватило, — но зарубка осталась. Пепел, как тот эшлендер сказал, помнит.
Маэлу мы дошли на шестой день, и что там было, когда мы въехали, я рассказывать толком не умею.
Ну вот вообразите: серые купола-мазанки при шахте, три десятка душ, три недели на старой воде из бочек, по кружке в день. И тут из-за гряды — возы. Они не кричали «ура». Они выходили из домов и стояли молча, все, до последнего мальца, и смотрели, как мы въезжаем, и от этого молчания у меня по хребту шло такое, чего ни в одной драке не бывало.
Дальше было два дня работы — той самой, лопатой. Колодец разгребали всем посёлком, я копал в очередь с шахтёрами, ладони сорвал в мясо — шахтёры ржали: боец, а руки девичьи. Шахтёры вообще были ржачливые, это у них от квамы, что ли: полпосёлка ходило с изнеможением — руки как тряпки, лица серые, — а шутили так, что я по два раза на дню давился похлёбкой.
А на третий день колодец продышался, и из глуби пошла вода — мутная сперва, потом чище, чище, и когда ведро вытянуло первую чистую, весь посёлок орал так, будто мы Красную гору потушили.
Уезжали мы наутро. Платы с них не полагалось никакой — за всё платил Редоран, — но старуха, у которой мы стояли, насовала нам в возы виквитовых лепёшек — виквит, дикое зерно, тут растёт где может, и хлеб из него выходит серый, но душистый, шахтёрская детвора бежала за обозом до самой гряды, а старший шахтёр, прощаясь, тряс мне руку и говорил: заезжай, боец, у нас завсегда нальют и накормят, ты теперь нашей воды выпил, а это не шутка.
Тридцать дрейков за неделю. Наверху правильно ржали: смех, а не заработок. Только вот что я вам скажу, и хотите — смейтесь: ехал я назад через тот же серый пепел, с теми же сорванными ладонями — и всю дорогу ловил себя на том, что лыблюсь. Просто так. В пустоту. За обоз с эбонитом мне заплатили пятьдесят, и я их пропил, чтоб не жгли. Эти тридцать я вёз домой, как жалованье честного человека, и они не жгли нисколько.
Арифметика моя трещала. И слава богам, что трещала.
Весточку с юга я привёз оттуда же, из Маэлу, — с попутным рудовозом, что шёл через посёлок с юга и ночевал с нами.
Рудовоз рассказывал за похлёбкой южные новости: в Балморе неспокойно, Каммона Тонг совсем зарвалась, обложила воровскую гильдию, как гуара на бойне, — со дня на день, говорят, кончат. А ещё, — и тут он мечтательно почесал бороду, — поёт нынче в Балморе одна, в приличном доме у реки. Южанка не южанка, а поёт — рудовоз сам не слыхал, врать не станет, но брат слыхал: говорит, стоишь и забываешь, зачем жил.
— Как зовут? — спросил я. Ровно спросил, спокойно. Ложка только у меня в руке остановилась.
— А кто ж её знает. Птицей какой-то кличут. Южной птицей, что ли.
Южная птица. Ну да. Стоишь и забываешь, зачем жил, — это она, всё сходится, я проверял на себе.
В ту ночь я долго не спал и составлял в голове письмо. Писать я толком не умею, вслух складывать — тоже не мастер, но в голове, для себя, сложил красиво: про бурю, про полог, про то, о чём думал, когда держал. Наутро, ясное дело, ничего не записал и никуда не послал. А зря. Письма надо слать, пока складываются, — потом жизнь надиктует своё, и оно всегда короче и хуже.
Но это я опять вперёд забегаю. Едем пока. Пепел шуршит, лепёшки в возу, ладони саднят. Хорошо.